Ответ, написанный Глорией, краток. Она оперирует словечками вроде «беспочвенный» и «злонамеренный», но в целом сохраняет доброжелательный тон. Если вкратце, ее письмо, от и до состоящее из юридических терминов, требует: «Докажите». Я перечитала письмо три раза, листок дрожит у меня в руках.
Я представляю, как Алекс и Глория обмениваются замечаниями, вознаграждают друг друга, совершают все эти глупые, но милые жесты благодарности, когда вместе справляются с какими-то сложностями – например, все-таки уговаривают Бена вылезти из костюма Человека-паука спустя проведенную в нем неделю или, в нашем случае, составляют подобающий юридический ответ моей свекрови-гадюке. Алекс как-то раз уже оказал Квентину профессиональную помощь – добился, чтобы один из журналов снял с публикации незаконно размещенную фотографию Кью. На это ушел месяц, журналу пришлось снять с продажи все экземпляры, отпечатать новый тираж и выписать Квентину чек, которым тот в знак благодарности оплатил ночь в пятизвездочном отеле «Лэндмарк» для Алекса и Глории. Я знаю, что Алекс участвует в этом не только ради меня, но и ради Кью. Закусив губу, я вешаю нос.
– Что не так? – Нейт отвлекается от телефона.
– Гло меня все еще ненавидит.
Нейт цокает.
– Ничего подобного. У нее двое детей и слишком много работы. Ты же знаешь, она бывает не в настроении.
– Вот именно. Знаю. Я знаю ее лучше, чем кто-либо. И потому точно могу сказать – Гло меня ненавидит.
Ма с папой, как обычно учуяв наше уныние, возникают рядом со стойкой.
– Ева думает, что Глория ее ненавидит, – сообщает предатель Нейт, не отрывая взгляда от телефона.
– Что? – спрашивает Ма. – Твоя сестра не способна тебя ненавидеть. Такие чувства в ней жить не могут.
– Да ладно вам. Хватит. Я понимаю, что у вас к ней солидный кредит доверия, но она же здесь больше почти не бывает. Мне к ней нельзя. Любой разговор с ней – все равно что зуб выдрать. Глории все это надоело. Ей надоела я. И я ее понимаю.
Папа устраивается рядом с Нейтом.
– Ева, будь благоразумна. Если бы сестра ненавидела тебя, неужели стала бы тратить столько времени, чтобы тебе помочь?
– Ты вообще знаком с Гло? – фыркаю я. – Когда это она упускала возможность выступить в роли спасительницы?
Говорить такое мерзко, звучат мои слова обидно и неблагодарно. Это заявление родилось из необъятного горя и боли отверженности. А еще это правда.
Ма хмурится.
– Тебе следовало бы сказать сестре спасибо. Когда бы ты в чем ни нуждалась, она всегда рядом. Тебе даже просить не приходится. Разве не так должны поступать старшие дети? – Ма смотрит на папу, показывает на меня. – Gwa nwa gi nwanyi okwu [80].
Я закатываю глаза. Ма далеко не впервые за время, проведенное мной на этом дрейфующем в космосе камушке, просит папу вразумить меня.
– Чимерика проявляет любовь к близким, помогая им, – говорит папа.
– Да, но если Глории это настолько в тягость, она могла бы просто отказаться, – вставляет Нейт. – Разве ее кто-то заставляет?
– Натаниэль, вот ты бы разве отказался? – Ма смотрит на нас с выражением шока.
– Просто к сведению. У Гло и правда есть комплекс мученицы. Это факт. Мы ее от этого меньше не любим.
Ма встает, качает головой.
– Она защищает своих родных. Вам двоим стоило бы брать с нее пример.
И Ма права. В нас с Нейтом присутствует эгоизм, которого за Гло никогда не водилось. Она всегда яростно опекала нас, всегда по собственной инициативе брала на себя роль решалы. Глория регулярно приносит себя в жертву вместо всех своих близких, не скрывает этот факт и пользуется им как тяжелой артиллерией. И негодует она, потому что сама выбрала эту роль, а еще потому, что мы не помешали ей это сделать. Уже в который раз.
Я уношу письмо Глории в спальню. Перечитываю его в кровати. Утешения от него мало. Аспен отыщет другой способ меня достать. Всегда найдется еще одно слабое место, еще один открытый участок плоти, в который она сможет вцепиться своими когтями. Я буду скрываться от свекрови всю оставшуюся жизнь, продолжая портить отношения с близкими. Сама того не подозревая, Аспен запустила процесс распада. Я бросаю взгляд на халат Кью, висящий на другом конце комнаты. Темно-синий, ручной работы. Золотая вышивка на манжетах и нагрудном кармане. Если не считать фотооборудования, этот халат – его единственный предмет роскоши. Кью говорил, что каждые три года покупает за баснословную сумму новый. Этот халат висит на стуле со дня его смерти – ну, разве что пару раз я в него закутывалась. Теперь же при виде него у меня жжет в груди. Я бросаюсь через всю комнату и срываю халат со стула. Чуть позже, придавленная стыдом и сожалением, я вернусь к уличному мусорному баку и достану оттуда халат. Еще позже прижмусь спиной к теплой батарее с халатом в руках и в миллионный раз задам пустому дому вопрос «почему?». Но сейчас эта вещь символизирует кресло, которое мне пришлось продать, щелчок дверного замка в Рождество, когда Кью уезжал к матери. Халат воплощает собой все язвительные замечания, которые Кью намеренно пропускал мимо ушей, все ссоры, которые он не хотел устраивать с матерью, но устраивал со мной. Эта вещь воплощает мое собственное нежелание ставить мужу ультиматумы, потому что я боялась не выйти из этих ссор победительницей. Халат символизирует неприязнь моей сестры, на которую она опирается, чтобы защищать меня – хотя это должен был делать Квентин – мы вообще не должны были оказаться в этой точке истории. Видеть его не могу.
Новичка, то бишь парня с янтарными глазами, зовут Дрю. Мы с Луизой узнаем об этом случайно. Я приезжаю в общественный центр, некоторое время прячусь в туалете, затем прихожу в класс и с размаху плюхаюсь на свой стул – подозреваю, что выглядит это драматично, но на самом деле меня одолевает чудовищная усталость, из-за которой кажется, будто я в каком-то чужом