Голос его был более сердитым, чем настрой, и слова звучали как нагоняй, потому что от разговора с Роуз Тэтчер ощущал полную безнадежность. Она сидела, глядя на свои руки. С отведенными назад узкими плечами и низко опущенной головой жена напоминала прелестного ребенка.
– Прости, Роуз. Я знаю, что мое появление в зале суда поставит тебя в неловкое положение перед твоей подругой Луизой. От Данвидди ты услышала мнение только одной стороны. Но ты увидишь, что есть другие люди… – Тэтчер осекся, едва не сказав «в Вайнленде», потому что больше не мог поручиться, что в этом городе для них еще хотя бы что-то осталось. Во всяком случае, не работа. – Ты найдешь новых друзей.
– Ты не понимаешь, – тихо произнесла она. – От того, останется ли Лэндис на свободе, зависит наше будущее. Если его осудят, произойдет обвал многих активов, которыми они с Данвидди совместно владеют.
– Предполагаю, так и будет. А почему я должен волноваться о Данвидди?
– Потому что моя мама и мистер Данвидди собираются пожениться.
– Что? – Аурэлия и Львиный зев? О подобном Тэтчер не смел даже мечтать.
– Я не должна была тебе этого говорить до следующей недели. Мы почти никому не сообщали, только миссис Кларк, разумеется, потому что маме понадобится платье. Они хотят, чтобы все прошло тихо и прилично, без шума.
– Конечно. Миссис Кларк. – Интересно, на сколько ступеней ниже портнихи я стою в их домашней Scala Naturae [177], подумал Тэтчер. – А когда Аурэлия станет миссис Данвидди, она переедет к нему?
– Возможно. Хотя… Ладно. – Роуз сцепила пальцы. – Мама – законная владелица этого дома. Она унаследовала его, когда скончался папа. – Она по-прежнему избегала встречаться с ним взглядом, и в подобной уклончивости он почувствовал нечто более сложное, чем просто злость. Роуз, испытывающая чувство вины, – это было нечто для него новое. Тэтчер понял, что сейчас ему предстоит узнать больше, чем хотелось бы.
– Значит, речь идет о том, что Данвидди будет перестраивать этот дом. Что ж, у него есть ресурсы, чтобы попробовать сделать это. Полагаю, Аурэлии понравится. И поместье переедет сюда. – Он попытался осмыслить реорганизацию своей маленькой вселенной. – Я только не понимаю, где останемся мы, Роуз?
– Где останемся мы, – повторила она. И больше ничего. Это было утверждение. Теперь она наконец посмотрела на него своими бледными глазами, словно широко распахнула окна. Тэтчер увидел сгущавшийся гнев самозащиты, который видела и Роуз в конце того, что хотела сообщить, чем бы это ни являлось.
– Что ты предлагаешь?
– Я тоже хотела бы поселиться в поместье.
– Вы с Луизой – друзья… – Он сообразил, как нелепо выглядят его метания. – Нет. Ты же не имеешь в виду Леверетта? Он тебе нравится?
Ее лицо вспыхнуло. И как это ни странно, она улыбнулась. Словно они играли в салонную игру-угадайку и Тэтчер наконец нашел ответ. Он сделал несколько шагов, положив руку на спинку кушетки, и остановился, чтобы унять колотившееся от ошеломления сердце. Потом кивнул, понимая то, что было предсказуемо для любого разумного существа: вскоре ему предстояло покинуть этот дом, а Роуз не покинет его никогда.
– Я могу говорить только как ученый, каким и являюсь. – Тэтчер подумал, сколько же раз ему придется произносить это и как правда, столь очевидная, может так дорого стоить человеку? У Каррута были более близкие друзья, чем Тэтчер, но ни один из них не имел такого, как у него, образования, объяснил Томас. Ни один не обладал способностью говорить так беспристрастно.
Зал суда был не таким просторным, как Плам-Холл, и не столь гнетущим, как актовый зал старшей школы; сюда сквозь окна вливались ободряющие полосы света. Место перед судейской скамьей, где стоял сейчас Тэтчер, было огорожено крепким фортификационным сооружением из перил, отделявшим его от скамей, заполненных зрителями, тихо переговаривавшимися и потевшими в своих визитках. Верхняя галерея, опоясывавшая заднюю часть зала, была переполнена женщинами и детьми, судя по обтянутым юбками коленям и маленьким личикам, просовывавшимся между столбцами балюстрады. Чтобы попасть сюда, никому не пришлось платить пятнадцать центов.
– И следовательно, как человек методичный, – вставил Томас с едва заметной улыбкой, – вы дадите нам достоверное представление о покойном мистере Карруте. Прежде всего расскажите, пожалуйста, как вы познакомились.
– Так же, как любой человек в Вайнленде мог с ним познакомиться. Иногда он посещал собрания и лекции, где бывал и я. Первый раз это было мероприятие в школе, где я работал. Потом мы увиделись на лекции в Плам-Холле, вышли одновременно и разговорились на улице. Он был близок мне по духу.
– И вы подружились.
Убийца со своими адвокатами сидел за небольшим круглым столом не далее чем в пяти ярдах от него, сложив руки на зеленой скатерти. Его вид вызывал у Тэтчера отвращение.
– Мы встречались всего несколько раз, сэр. Жалею, что не познакомился с ним ближе, теперь такой возможности уже не будет.
– Почему же?
– Почему сожалею? Я получал удовольствие от наших встреч. Я восхищался им. Каррут был из той редкой породы людей, которые ставят чужие интересы выше собственных, и посвятил себя тому, чтобы помогать трудящимся, чьи жизни были загублены бесчестными обещаниями. Он рассказывал мне, что имел двух братьев, оба погибли на работе по вине мастеров, не следивших за соблюдением техники безопасности. Каррут был из Барсучьего штата, но не захотел становиться барсуком – так он говорил.
– Что он имел в виду?
– Каррут был честным человеком. Вознамерившимся открыто говорить правду. Настоящим газетчиком.
– Вы хотите сказать, что Каррут был злонамерен?
– Наоборот. Наверное, он был слишком добросердечен.
– То есть он не был таким человеком, который предумышленно стал бы доводить другого до безумия?
Другой адвокат перебил коллегу, и, пока присутствующие ерзали на своих стульях, страдая от духоты, юристы затеяли дискуссию о том, насколько правомерно рассуждать о мотивах умершего человека. Эти адвокатские дебаты Тэтчер наблюдал уже несколько дней, и бессердечность их буквально убивала его. В последний день судебных прений его вызвали для того, чтобы непредвзято выступить от лица своего убитого друга, в надежде, что его слова повлияют на мнение жюри, которое наверняка было сбито с толку, если не погрузилось в откровенное оцепенение. О законах Тэтчер знал не больше, чем они; он был всего лишь ученым.
Томасу разрешили переформулировать вопрос.
– Можете ли вы прокомментировать вероятность того, что один человек способен довести другого до буйного помешательства?
Тэтчер ощущал опасность удушья.
– Этот вопрос к делу не относится. – Теперь он внимательно посмотрел на Лэндиса, но тот уклонился от его взгляда. Лэндис выглядел жалко. Никаких бархатных жилетов,