Уилла и Дикси миновали ломбард, отделение службы социальной защиты, тайский ресторан и китайский базар, прежде чем вновь повернуть на юг. Через пять тенистых жилых кварталов, на углу Восьмой улицы и Куинс, Дикси наконец выбрала клен, чтобы помочиться под ним. Большинство домов, разной степени обветшалости, в этом квартале относилось к той же Викторианской эпохе, два из них были выставлены на продажу. И Уилла определенно заметила на их задних дворах постройки гаражного типа, одинаковые по виду, с годами изменившие свое назначение: в одной стоял седан «Хонда», другая являла собой типично мужскую берлогу, обитую табличками старинных автомобильных номеров. Она напрягла память, чтобы вспомнить слово, и вспомнила: «условный». Условные дома. Сделанные на скорую руку предшественники более солидно построенных домов, для которых теперь тоже настал срок упадка.
Дикси тащила ее домой, и Уилла последовала за ней, ощущая камнем лежавшее под грудиной слово «рухлядь». Как могло случиться, что два усердно трудившихся и живших правильно человека вступили в пятый десяток фактически нищими? Она сердилась на Яно за провалы, понимая при этом, что ее гнев не выдерживает критики. Несколько неудачных попыток обрести надежное постоянное место работы? Это не его вина. Огромное количество преподавателей, пытаясь строить карьеру, вынуждены были всю жизнь скитаться из города в город в поисках постоянных штатных должностей. Это был новый класс образованных кочевников, растивших детей, по сути не зная ответа на вопрос, где те будут расти. Во временных, сменяющихся одно за другим жилищах, с родителями, работавшими не покладая рук, – вот где. Выполняя домашние задания в коридорах, пока родители сидели на заседаниях кафедр. Играя в пятнашки с отпрысками физиков и искусствоведов на лужайках перед домом какого-нибудь декана, пока взрослые потягивали дешевое шабли и по-дружески обменивались жалобами на руководство. И вот Яно безропотно согласился на должность простого преподавателя, которая была оскорбительна для человека его квалификации. Как единственному кормильцу семьи ему следовало выдать документ, освобождающий его от получения дурных новостей во время управления автомобилем.
Раньше это было неважно. Имея поддержку в лице матери, Уилла избавляла Яно от тягот, предоставляя ему быть веселым, сексуальным, не думающим ни о смерти, ни о налогах, приносящим ей цветы, сорванные у соседей, а однажды выбросившим жавшие ей туфли из окна автомобиля по пути на официальный прием у проректора. Нельзя же ожидать, что теперь он мгновенно станет другим человеком. Кризисным управляющим всегда была она, он же оставался вечным уклонистом. Бракам, как кровеносным сосудам, свойственно затвердевать с годами, а их с Яно браку более тридцати лет. Вот и сегодня вечером он войдет в дом, как порыв теплого воздуха, прежде чем переодеться, зайдет в кухню поцеловать жену, и до ужина у них не будет возможности поговорить.
В общем, придется ей сбросить свою бомбу на всех сразу за столом. Все они люди взрослые и имеют право разделить ее тревогу по поводу дома, который грозит рухнуть им на головы. Старик Ник со своим кислородным баллоном и оголтелым презрением к «государству всеобщего благосостояния» будет особенно уязвим в перспективе бездомности. А вот Тиг, вероятно, разожжет костер и станет плясать во дворе, наблюдая, как кирпичи сыплются на землю. Уилла безуспешно пыталась понять этические принципы дочери, но крушение любой устоявшейся конструкции всегда казалось их неотъемлемой частью.
Прогноз Уиллы на вечер испарился без следа, когда она кипятила воду для спагетти. Яно, поцеловав ее, исчез в спальне, как и предполагалось. Но вскоре вернулся в кухню с потрясенным видом и телефоном в руке. Уилла давно хотела поговорить с ним об этой его привычке отвечать на ее звонки и текстовые сообщения, но сейчас момент был явно неподходящим – телефон, казалось, жег ему руку.
– Что? Это Зик? – спросила она, отпрянув.
Муж кивнул с непроницаемым выражением лица.
– Он пострадал? Господи, Яно! Что?
Яно положил телефон на кухонную стойку, и Уилла подняла его дрожащей рукой.
– Алло!
– Мама, это я.
– Господи, Зик, с тобой все в порядке? А с ребенком?
Зик плакал. Задыхался. Он был в таком отчаянии, какое никак не вязалось с ее рассудительным, уравновешенным сыном. Уилла ждала, не замечая, что не дышит.
– С ребенком все хорошо, – наконец выдавил он. – Это Хелин.
– Какое-то осложнение после кесарева сечения? Такое случается, милый. Ее забирают обратно в больницу?
Яно смотрел на нее скорбно, качая головой. Его лицо по контрасту с темной, аккуратно подстриженной бородкой казалось пугающе бледным, и застывшее на нем выражение сбивало с толку. Уилла повернулась к нему спиной, вслушиваясь в молчание сына, собиравшегося с духом.
– Мама, Хелин мертва. Она умерла.
– Боже! Как?
Молчание длилось так долго, что она подумала: уж не счел ли он грубостью с ее стороны подобный вопрос? Ее мысли бились, как пойманная птица.
– Она наглоталась таблеток, – произнес он. – Убила себя.
– У вас в доступном месте валяются таблетки? Когда в доме ребенок?!
– Он еще не дотягивается ни до какого места, доступного или недоступного, мама.
Упрек отрезвил Уиллу, вернув ее на твердую почву.
– Ты звонил в девять один один?
– Разумеется.
– Извини, я просто… Я в шоке. Когда это случилось?
– Сейчас который час? Я вернулся домой примерно без четверти шесть. Она еще здесь.
– Кто?
– Хелин, мама. Она умерла в спальне. У нее во рту трубка. Дыхательная. Они пытались реанимировать ее, хотя, как я понимаю, это было безнадежно. Сказали, что им надо уезжать, а трубка должна оставаться, пока коронер не выдаст заключение. Меня это возмущает, она растягивает ей лицо, оно потеряло форму и выглядит так, будто ей больно. Понимаю, что глупо сейчас об этом беспокоиться.
– Значит, «скорая» приезжала. Они еще там? Что сейчас происходит?
– Они уехали. У них очередной вызов. Срочный. Сейчас явится коронер, потом машина из морга, чтобы увезти тело. «Скорая» дала мне номер телефона.
– Ты там в квартире один?
– Я с Алдусом.
Господи, вспомнила она, Алдус! Всего несколько недель от роду – и тут такое!
– Я сижу на кушетке, – объяснил