Но контрабанда спиртных напитков отнюдь не прекратилась – напротив, она быстро превращалась в типично парижский вид искусства. Подземные трубы, потайные двери и продуманные до мелочей хитрости – в ход шло все, что только помогало обмануть или обойти таможенников, выставленных у городских ворот. Лавуазье, проведя подсчеты, установил, что контрабандисты протаскивают в столицу одну пятую часть своего товара беспошлинно. Чтобы положить этому беззаконию конец, он предложил властям обнести Париж стеной высотой около четырех с половиной метров, так чтобы въехать в город можно было только через устроенные в этой стене заставы для взимания пошлин, где всех въезжающих будут подвергать дотошному досмотру. Строительство, начавшееся в 1787 году, привело парижан в ярость: они жаловались, что их собираются держать в родном городе, как в тюрьме, и к тому же внутри высоких стен будет скапливаться “нездоровый воздух” 31. Хуже того, возведение стены стоило миллионы, а собираемые деньги текли прямо в карман Лавуазье. По городу ходила шутка, что он, будучи химиком, “желает поместить весь Париж в реторту, откуда по трубке деньги будут перегоняться в кассу откупщика” 32.
Но Лавуазье не уклонялся от споров. В тот же год он опубликовал сочинение, в котором опровергал понятия, давно укоренившиеся в химии. К тому времени Аристотелева система, предполагавшая наличие четырех основных стихий или элементов, просуществовала уже полторы тысячи лет. Даже Макер и Боме не покушались на установившиеся представления и характеризовали флогистон как чрезвычайно тонкую субстанцию, отвечающую за горение. Кроме того, оба они были убежденными виталистами, то есть искренне верили в то, что всеми организмами движет таящаяся в них особая жизненная сила и что флогистон играет важную роль в этом процессе. Лавуазье уже давно находил подобные утверждения сомнительными и указывал, что если флогистон – в самом деле вещество, тогда он должен иметь вес. Но, как обнаружил сам Лавуазье, после того как ртуть претерпевает кальцинацию и, предположительно, теряет свой флогистон, ее вес оказывается больше, чем до прокаливания.
Так называемым Аристотелевым “элементам” в новой системе Лавуазье места не нашлось. По мнению Лавуазье, воздух отнюдь не был единым элементом, а состоял из разных компонентов, и “воздух жизни”, для которого было типично “кислородное начало”, вскоре получил более емкое название: кислород. Вода, как доказывал ученый, тоже вовсе никакой не элемент, а соединение кислорода и “горючего водоносного начала” (вскоре названного водородом). Разделался Лавуазье и с огнем, доказав, что горение есть не что иное, как реакция кислорода с железом или органическим веществом, так что и огонь не имеет никакого права считаться “элементом”.
Так началась революция в химии. В 1787 году Лавуазье вместе с несколькими другими учеными опубликовал реформированную систему обозначений. В числе его соавторов был и молодой химик Антуан-Франсуа Фуркруа, которого он ранее взял под покровительство. Лавуазье сетовал, что алхимики намеренно пользовались “загадочным языком”, призванным затемнять подлинный смысл, так что употреблявшиеся слова имели для адептов одно значение, а для непосвященных – совершенно иное 33. У масла, ртути и воды алхимиков не было ничего общего с маслом, ртутью и водой в их общепринятом понимании. Особенно плохо дело обстояло с терминами, касавшимися процесса дистилляции. Например, Лавуазье раздражало, что сосуд для рециркуляции сгущенного пара называется “пеликаном” – из-за ошибочного представления, согласно которому пеликан будто бы расклевывает себе грудь, чтобы напитать собственной кровью птенцов, и что caput mortuum – осадок после возгонки – обозначается черепом.
Старинные понятия, которыми привычно оперировали алхимики, были сосланы в архив. Aqua regia, “королевская вода”, она же “царская водка”, стала раствором азотно-соляной кислоты. Aqua fortis, “крепкая вода”, – азотной кислотой, купоросное масло – серной, “Дух Венеры” – уксусной. Избавился Лавуазье и от “масел”, которые были вовсе не маслами (они сделались сублимированными хлоридами), и от “цветов”, которые тоже совсем не были цветами (они стали называться сублимированными оксидами).
Угодили под нож новой номенклатуры и некоторые важнейшие понятия из системы, разработанной Макером и Боме. Так, исчез флогистон – от него осталось лишь упоминание о “гипотетическом начале Шталя”. Дойдя до esprit recteur, авторы новой классификации посетовали: “Мы сочли, что оставлять его в силе нельзя” – и предложили использовать вместо него слово aroma, “аромат” 34. Вместо терминов esprit ardent или aqua ardens ввели в употребление понятие “алкоголь” – Лавуазье решил переосмыслить старое арабское слово. (И Макер, и Боме использовали слово “алкоголь” в его исконном смысле, обозначая им любое вещество, полученное путем дистилляции или сублимации, включая сухие порошки.)
Алкоголь был для Лавуазье предметом особого интереса. В его номенклатуре этот термин заменил прежний spiritus, или “дух”, причем Лавуазье вознамерился дать этому стародавнему понятию скрупулезное научное объяснение, каким уже снабдил понятия воздуха, воды и огня. Он сосредоточил свое внимание на процессе ферментации, или брожения, и назвал его “самым удивительным и необыкновенным действием из всех, с которыми знакомит нас химия” 35. Макер, Боме и длинная вереница алхимиков согласились бы с ним, так как они усматривали в процессе брожения направляющее действие некой живой силы. Но Лавуазье надеялся объяснить его совсем иначе – как прямую реакцию сахара, подобно тому, как он объяснил горение реакцией кислорода, – и отбросить за ненадобностью “жизненные начала” алхимиков точно так же, как он отбросил “воспламеняющееся начало” флогистон.
Илл. 10. Лавуазье у себя в лаборатории проводит опыт по дыханию со своим ассистентом Арманом Сегеном. Иллюстрация выполнена женой химика, Марией-Анной Лавуазье, изобразившей саму себя справа.
Однако отмахнуться от “духа” оказалось досадно трудным делом. После многолетних и многократно повторенных экспериментов Лавуазье был вынужден признать, что не может добиться процесса брожения как чистой химической реакции с участием одного лишь сахара. Этот процесс начинался только при добавлении фермента, то есть какой-либо живой субстанции, например пивных дрожжей. Результаты своих опытов ученый опубликовал в феврале 1789 года, сознавшись в том, что его постигла неудача (а это само по себе было редкостью для научной карьеры, в которой один успех так быстро следовал за другим). Впрочем, Лавуазье был не из тех, кто легко сдается, поэтому он распорядился