Поездка Био в Л’Эгль стала его первой научной экспедицией, и отнесся он к ней очень серьезно. Он провел в городке девять дней и из-за этого даже пропустил рождение своего первенца. Био опросил всех, кого смог найти, причем постарался составить разнообразную выборку из людей, которые явно не могли наслушаться рассказов друг от друга. Помимо крестьян, он поговорил с “просвещенными людьми”, с “очень почтенной знатной дамой, у которой не было намерения никого удивлять”, с “двумя священниками” и с “пожилой женщиной” 5. Последовательность и достоверность их рассказов послужили своего рода “моральным доказательством” (как выразился Био) утверждений о том, что камни падали с неба. Но были еще и “физические доказательства”. Исходив вдоль и поперек ближайшие поля, Био составил подробную карту той местности, куда упали камни, и всего насчитал 3000 загадочных упавших обломков. Он сравнил их с образцами местных пород из минералогической коллекции, собранной одним инженером, и не нашел ни малейшего сходства между ними и метеоритом. Био также обошел все литейные цеха, фабрики и рудники в окрестностях, но выяснил, что ни один из образцов их продукции невозможно перепутать с упавшими камнями. Тогда он стал выискивать признаки вулканической деятельности – и не нашел ни одного. Все факты очевидным образом подводили к четкому заключению: эти камни упали из космического пространства. Доклад Био, опубликованный Академией наук и получивший широкое распространение, стал важнейшим документом, впервые подтвердившим гипотезу о внеземном происхождении метеоритов 6.
Тем временем Фуркруа и Воклен завершили собственное исследование химической природы метеоритов 7. Они раздобыли образцы со всего мира, и их поразило сходство минерального состава, в особенности присутствие элемента никеля, который практически не попадался в земных камнях. Таков был еще один убедительный довод в пользу внеземного происхождения метеоритов. Этот вывод стал триумфом как современной химии, так и аналитического метода, позволявшего “разбивать” вещества на составные элементы. Однако до сих пор все победы одерживались в минеральном царстве (если воспользоваться термином Линнея). Другие же два царства – растительное и животное – оставались непокоренными.
Под силу ли будет новой химии когда-нибудь объяснить и живую материю? Лавуазье не оставлял надежды. Он методично вел записи, часами сжигая в герметичных камерах растительную материю самого разного происхождения и выясняя, какие вещества в результате получаются. Но едва ли он мог бы сказать что-либо, помимо того что все продукты сгорания содержат углерод. Введенные им новые правила номенклатуры, оказавшиеся столь полезными и точными, когда речь шла о неорганической материи, ничуть не помогали ему разобраться в устройстве материи живой, и там приходилось прибегать к традиционным понятиям – таким, как летучие и эфирные масла, смолы, бальзамы, камеди и экстракты. Фуркруа и его ближайшие соратники, бывшие аптекари, взялись за решение этой задачи с особым рвением.
Воклен составил манифест, изложив в нем ожидавшую решения задачу, которую он назвал “загадкой растительности”. По его словам, это была “прекрасная задача”, “истинно химическая задача”. Нужно было лишь разложить растение на его составные части: водород, углерод и кислород. Эти элементы, существуя в состоянии равновесия, присутствовали в разных растениях в различных пропорциях, потому-то каждое обладало собственными запахом, вкусом, цветом и прочими характерными свойствами. Например, ферментация, по мнению Воклена, представляла собой исключительно химический процесс, при котором “изменение равновесия” влечет за собой новые перестановки и заставляет элементы соединяться между собой по-иному 8.
На этом этапе Фуркруа и Воклен много работали вместе. Они изучали пыльцу финиковой пальмы, сок репчатого лука, выделения на стволе бананового дерева 9. Шесть лет они исследовали процессы прорастания и ферментации семян 10. Они изготовили экстракт из муравьев, настояли на нем спирт и затем подвергли повторной возгонке. После чего установили (неверно), основываясь лишь на запахе, что продуктом возгонки стала уксусная кислота 11. Они изучали желчь, сопли и слезы, желчные камни и безоары и особое внимание уделяли моче новорожденных младенцев. Исследовали коровьи, овечьи и человеческие мозги: растворяли серое вещество в спирту, пытаясь понять, из чего оно состоит 12. Изучали рост живых организмов и противоположный процесс – разложение. Фуркруа отвечал за перенос мертвых тел с кладбища Невинных в Катакомбы – и обнаружил, что ткани многих тел превратились в какое-то белое вещество – вязкое, жирное и горючее, чем-то похожее на спермацет, образующийся в голове кашалота. Проделав дополнительную работу, он установил, что такие метаморфозы происходят с любой материей животного происхождения, если она сохраняется во влажном месте, не контактируя с воздухом.
Одним растением, вызывавшим у химиков особый интерес, был горький миндаль: привлекательный запах сочетался в нем со смертельной ядовитостью [13]. Горький миндаль встречался в дикой природе чаще, чем его родственник со сладкими плодами, и более сильный, крепкий аромат его плодов ценился весьма высоко. Однако при употреблении в пищу даже самая малая горсточка таких орехов – не более десяти штук – могла отправить человека на тот свет. В древних источниках говорилось о смертельной опасности горького миндаля, но давались и советы, как извлекать из них запах и приготовлять ароматные мази и бальзамы. В одном египетском папирусе 1600 года до н.э. содержался “Рецепт для превращения старика в юношу”, подробно рассказывающий, как сделать из размолотого горького миндаля припарку, которая, как обещалось, омолодит кожу, разгладит морщины и выведет пятна 13. Фигурировал горький миндаль и в греческих, римских и арабских рецептах, а почти через три тысячи лет при версальском дворе лучшим и самым секретным средством, помогавшим сохранить кожу нежной и молодой, была pâte d’amandes – тщательно приготовленная паста из молотых горьких миндальных орешков.
Но и смертельную ядовитость никак нельзя было обойти стороной. Ведь при дистилляции горького миндаля получался один из самых сильнодействующих ядов, какие только были известны в XVIII веке: он