Вторую попытку Пастер совершил уже в возрасте восемнадцати лет: вновь приехал в Париж и поселился в комнатке над общественной баней. Родители уговаривали его обзаводиться здоровыми привычками. “Не пренебрегай ваннами”, – писала ему мать, но тут же замечала, что ванны не должны быть слишком горячими, ведь тяжелая нагрузка и сама по себе могла приводить к перегреванию. Отец же советовал смачивать волосы одеколоном – против головных болей и для укрепления зрения 19. А еще он увещевал сына не бегать по Парижу поздно ночью, а вместо того чтобы ходить по театрам, лучше сидеть дома и читать сами пьесы: в любом случае, так можно лучше понять их содержание 20.
Едва приехав в Париж, Пастер первым делом (еще до начала занятий на его курсе) отправился на лекцию Жана-Батиста Дюма в Сорбонне. “Вы не поверите, сколько народу приходит его послушать”, – писал он родителям 21. В огромный зал набивалось 600 или даже 700 человек, и чтобы занять хорошие места, приходить нужно было часа за полтора до начала. Пастер сравнивал эти лекции с театральными спектаклями – под конец на них тоже звучали оглушительные аплодисменты. Дюма был прекрасным оратором и умел, по словам Пастера, “воспламенить душу”. По-видимому, он заронил искру и в душу самого Пастера, которого вскоре приняли в научный отдел Высшей нормальной школы, и там он при любой возможности наведывался в химические лаборатории. Окончив курс в 1846 году, Пастер написал Дюма, что хотел бы стать его аспирантом в Центральной школе. Дюма ответил отказом. Тогда Пастер нанялся к Балару, которому как раз требовался ассистент для его тайной лаборатории при Высшей нормальной школе, – и там-то Пастеру довелось встретиться с Лораном.
Пастер всю жизнь помнил, как Лоран впервые предложил ему посмотреть в микроскоп на кристаллы вольфрамокислого натрия. На первый взгляд, они выглядели совершенно чистыми, но Лоран указал ему на то, что, если отнестись внимательнее к строению кристаллов, их можно разделить на три вида. У обоих химиков имелись художественные наклонности (Пастер даже всерьез думал стать художником, пока не увлекся наукой), и оба постоянно что-то рисовали на полях своих лабораторных тетрадей: карикатуры, шаржи, рожицы. Возможно, потому-то они и пытались представить расположение атомов в пространстве и вообще задумывались о строении молекулы, в то время как большинство химиков просто досадливо отмахивались от подобных идей как от опасной блажи. Как бы то ни было, Пастер был очарован, и Лоран принялся учить его работе с кристаллами. Пастер уже писал диссертацию, готовясь получить докторскую степень по химии, но теперь забросил прежнюю работу и под руководством Лорана начал писать новую 22. Свою новую деятельность Пастер старался держать в секрете – он рассказал о ней только одному другу, поделившись с ним своими восторгами и надеждами, но просил никому больше не проболтаться. В конце концов в августе 1847 года Пастер завершил обе диссертации – по химии и по физике. Содержанием первой был прямолинейный химический анализ мышьяковистой кислоты и ее солей, подтверждавшийся кристаллографическими методами. Вторая диссертация иллюстрировала как раз ту самую идею, которую Лоран долго и безуспешно пытался внушить химическому сообществу: вещества, имеющие одинаковую кристаллическую форму, обладают одинаковой оптической активностью 23. Это был очень мощный аргумент, который, по убеждению Лорана и Пастера, указывал на существование какой-то особенности физического строения молекулы. Но в ту пору провозглашение подобных идей никак не могло способствовать получению докторской степени по химии.
Теперь же, весной 1848-го, когда повсюду разливался набатный звон свободы, Пастер, уже дважды доктор, вновь вернулся к так и не решенному важному вопросу: есть ли что-то особенное в строении молекул живой материи? Быть может, ключ к ответу даст исследование тартратов? Ведь Шапталь, изучая вино, отмечал тесную связь между винным камнем и “растительно-животным началом”, которое, по его предположению, могло быть особой жизненной силой, присущей живым организмам. Био был буквально одержим тартратами – он изучал их десятки лет, надеясь при помощи оптической активности найти разгадку отличия живой материи от неживой. И вот совсем недавно в этой истории появилась новая подсказка. Помимо “натурального тартрата”, образующегося в процессе ферментации, когда кислота в винограде вступает в реакцию с калиевой солью, был еще и “искусственный тартрат”, возникавший как побочный продукт промышленного производства. Первым это вещество заметил в 1820-е годы промышленник Карл Кестнер, владелец химического завода в эльзасском городе Тан 24. Он показал этот отход производства Гей-Люссаку, приехавшему к нему с визитом, и знаменитый химик назвал новое вещество рацемической [35] или винной кислотой. В 1830-е годы, когда методы анализа усовершенствовались, химики заметили, что в этом веществе точно такое же соотношение углерода, кислорода и водорода, как и в виннокаменной (тартарической) кислоте, и тогда Берцелиус переименовал рацемическую кислоту в паратартарическую (виноградную) – чтобы указать на то, что она является изомером тартарической. К тому времени уже были известны несколько случаев изомеров, обладавших одинаковым количеством атомов углерода и водорода. Различия между изомерами обычно проявлялись в каких-то их свойствах. Берцелиус, надеясь найти эти различия, попросил Мичерлиха, работавшего в Берлинском университете, приготовить соли этих двух веществ и сравнить получившиеся кристаллы.
Первая опубликованная научная работа Мичерлиха, как и Лорана, была посвящена минералогии, и он был одним из тех немногих химиков, кто умел обращаться с гониометром. Воспользовался он этим инструментом и теперь, когда нужно было сравнить соли из виноградных тартратов с солями, изготовленными из паратартратов, которые он получил с саксонской фабрики. Не найдя никаких различий, Мичерлих отложил работу на несколько лет – до тех пор, пока не узнал об опыте Био, демонстрировавшем, что виннокаменная кислота оптически активна, а виноградная – нет. Тогда он повторил свои прежние эксперименты и снова обнаружил удивительное тождество: оба вещества обладали одинаковой формой кристаллов с одинаковыми углами, одинаковым удельным весом, одинаковым двойным преломлением, одинаковыми углами между их оптическими осями. При растворении в воде они давали одинаковое преломление 25. Наблюдалось одно-единственное отличие: натуральное вещество было оптически активно, а полученное искусственным путем – нет. Мичерлих написал о своем наблюдении Био, и тот назвал его эксперименты “прекрасными”, а их результаты – “любопытными” 26. Мичерлих прислал ему образцы своих материалов, и Био, в свой черед, принялся усердно изучать их, надеясь набрести хоть на какую-то подсказку, которая помогла бы разгадать тайну устройства живых организмов.
За эту-то задачу и взялся теперь