Не было лучшего места для демонстрации возможностей промышленной химии, чем Великая выставка промышленных работ всех народов 1851 года. Она была любимым детищем принца Альберта, и он попросил Хофмана помочь ему с организацией. Таков был ответ Британии на ряд Великих выставок продукции французской промышленности, которые начали проводиться еще при Наполеоне. К тому же британцы намеревались показать, что именно их страна, а не Франция, побеждает в гонке индустриализации. Принц Альберт желал, чтобы британская промышленная выставка затмила размахом, масштабом и блеском все прежние французские выставки. Он пригласил участников со всего мира – отчасти для того, чтобы донести до публики мысль, что Франция не приглашала на свои выставки Британию потому, что прекрасно знала, что Британия способна завалить рынок такими продуктами, которые производятся в большом количестве и с меньшими затратами.
План состоял в том, чтобы построить новый Версаль – дворец машинного века. Задумывая строительство своего Версаля, Людовик XIV хотел похвастаться новейшими достижениями французских стекловаров. Они тогда как раз изобрели в Сен-Гобене новый метод и начали раскатывать большие плоские стекла. Король заказал для своего знаменитого Зеркального зала 357 таких стекол, покрытых с тыльной стороны отражающим слоем серебра. А в 1851 году уже почти все этапы стекольного производства были автоматизированы, и в процессах прессования, раскатывания, шлифования и полирования стекла использовалась энергия паровых машин. Организаторы выставки решили использовать это в своих интересах и заказали для главного выставочного здания около 300 тысяч отдельных стекол 38. В результате был возведен огромный павильон – площадью больше 90 тысяч квадратных метров, – со стенами и крышей целиком из стекла и металлического каркаса.
Лондонцы прозвали павильон Хрустальным дворцом, и внутри него было представлено больше 100 тысяч экспонатов. Все это казалось таким удивительным, новым и странным – “будто сказочная страна”, повергавшая посетителей в “состояние изумления”, как писал побывавший на выставке девятнадцатилетний Льюис Кэрролл 39. Входя в павильон под огромным полукруглым окном, гости сразу же оказывались перед парфюмерным фонтаном, где можно было надушить носовые платки. Это была работа Эжена Риммеля, француза по происхождению, обосновавшегося в Лондоне и пользовавшегося теперь славой лучшего парфюмера Британии 40. Его считали гением коммерции, его имя ассоциировалось с предметами роскоши, хотя он производил и более доступные по ценам товары – например, пользовавшийся большим спросом “туалетный уксус”, который был вполне по карману среднему классу. И если фонтан духов в Версальском дворце Людовика XIV был когда-то образцовым символом непомерного богатства, то фонтан Риммеля был доступен любому, кто мог заплатить за вход в выставочный павильон – а стоил билет в будние дни со скидкой всего шиллинг.
Илл. 32. Парфюмерный фонтан Эжена Риммеля в Хрустальном дворце на Всемирной выставке 1851 года в Лондоне. Посетители могли забирать ароматы с собой, окуная носовые платки в струи духов.
Среди выставленных духов наибольшее удивление вызывали новые синтетические творения. Во французском отделе была своя будка у Колла – он показывал несколько видов духов, сделанных из угля. В их числе были не только его фирменная “мирбановая эссенция” и образцы мыла с миндальным ароматом, но еще и совершенно новая искусственная эссенция – ананасовая. Англичане очень ценили этот тропический плод и даже украшали интерьеры ананасами, хвастаясь ими перед гостями как атрибутом высокого общественного положения. Колла же придумал этот аромат благодаря чистой случайности. В процессе ректификации нитробензола остается осадок, и Колла обнаружил, что, если соединить его со спиртом, то образуется эфир с запахом, очень похожим на ананасовый, возможно, лишь с легкой земляничной ноткой. Колла запатентовал его в 1850 году и вскоре начал продавать под названием Essence d’Ananas, рекомендуя для ароматизации сиропов, мороженого и карамельных конфет. Но это было еще не все. Выставлялась во французском отделе и искусственная грушанка, произведенная по открытой Кауром технологии из салициловой кислоты. Британцы хвастались собственными “грушевыми монпасье” – леденцами, подслащенными ячменным сахаром со вкусовой добавкой – амилацетатом. Это было химическое соединение, которое, по признанию Хофмана, не обладало выдающимся запахом, зато при использовании в очень малых дозах имело “приятный аромат груши-жаргонели”. Похожие вещества напоминали по запаху яблоко и коньяк, а некоторые другие соединения, как отмечал Хофман, обнаруживали “лишь очень сомнительное сходство с какими-либо натуральными ароматами” 41.
Оценивать представленную на выставке продукцию предстояло Хофману. Принц Альберт назначил его членом жюри, на которое возлагалась обязанность судить о качестве “различных мануфактур и мелочных товаров”, то есть широкого диапазона изделий – начиная от свечей и зонтиков и заканчивая “приспособлениями для мужественных игр” вроде теннисных ракеток и снаряжения для стрельбы из лука 42. Но первыми в списке шли духи и мыло, и члены жюри отмечали в своем докладе, что, без сомнения, именно эти товары имеют наибольшую важность. Так, сами того не зная, они вторили высказыванию Либиха, утверждавшего, что о благосостоянии и цивилизованности страны можно судить по уровню потребления ее жителями мыла 43. Члены жюри ходили по выставке, знакомились с экспонатами и беседовали с фабрикантами о масштабах производства их продукции. Хофман брал некоторые образцы для дальнейшего анализа в своей лаборатории.
Хофман предвидел, что эти первые, несколько спорные попытки синтезирования веществ знаменуют для парфюмерии лишь самое начало славного нового века. А еще его, по-видимому, озадачило, что первый коммерчески состоятельный искусственный аромат миндаля появился во французском отделе. Беседуя на выставке с Колла, он с удивлением узнал, что тот уже вовсю производит и продает свою эссенцию. Проанализировав же полученный образец, Хофман обнаружил, что это не что иное, как тот самый нитробензол, который ранее создал его же ученик, Чарльз Блечфорд Мэнсфилд. Соответственно, в докладе жюри была подчеркнута роль Мэнсфилда, который и