…И стала я тогда прислушиваться… через дверь, что там у них творится, о чем говорят. Только говорили они тихо-тихо, и я все бесилась, что ничего разобрать не могу… И тут вдруг показалось мне, что вроде у них спор какой вышел. И хозяин мой голос-то возвысил и говорит… я это явственно услыхала:
«Возможно ли такое? Это же было бы величайшим преступлением на свете!» Вот чего я услыхала! Своими собственными ушами. Да только это и все… Я от этого еще и в себя-то прийти не успела, как тут вдруг дверь отворилась, и те, чужие, кинулись на меня… Хозяин-то как закричит: не делайте ей больно! Я, дескать, за нее ручаюсь. А сам ко мне подошел и говорит: я, говорит, Бабетта, не стану тебя ни о чем спрашивать, слышала ты что-нибудь, или нет. Но ты, говорит, поклянешься сейчас на коленях Господом нашим, что никому, ни единой душе не расскажешь, что видела и слышала! Я-то ведь, говорит, поверил, что ты ушла, стало быть, ты и не могла видеть, как ко мне приходили. Запомни, ты не знаешь этих господ. Поклянись, говорит, в этом, Бабетта.
Тут я глянула на своего хозяина, и, доложу вам, никогда не видала у него такого лица. Он всегда такой ласковый, позволял мне делать все, чего захочу, слова поперек не скажет! А тут его от гнева аж не узнать, так изменился. И те двое, чужие, тоже нагнулись надо мной, и лица такие… угрожающие! Пала я тут на колени, да и поклялась во всем, что они меня заставляли… Потом те двое ушли… А я к себе в кухню спустилась ни жива ни мертва… А как глянула в окошко, посмотреть, что те двое точно уходят, в первый раз и приметила… игреца! Вон там он стоял, где и сейчас. А я себя крестным знамением осенила – ну, все, пришла беда, отворяй ворота…
Г-н непременный секретарь, во все уши слушая исповедь старой Бабетты, по-прежнему не спускал глаз с «игреца». И был немало удивлен, видя, как тот, высунувшись из-за своего ящика, подает кому-то загадочные знаки… И наконец шагающий ящик – уже в который раз за эту ночь – скрылся в темноте.
– Кончила я, – сказала Бабетта. – Пришла беда – отворяй ворота…
– А эти люди, – спросил г-н Патар, которого рассказ старой служанки встревожил сверх всякой меры, – вы потом когда-нибудь еще встречали этих людей?
– Одного-то из них я уж точно никогда больше не встречала, господин Непременник. Потому как помер он. А вот фотографию его в газетах видела… Это был тот самый господин Мортимар.
Г-н Непременник подскочил, будто ужаленный.
– Мотримар?!! А другой?
– Другой-то? И его фотографию в газетах видела. Господин д’Ольнэ это был, вот кто!
– Д’Ольнэ!! А с ним вы еще встречались?
– С этим-то? Как же, встречалась… Приходил сюда намедни… как раз перед тем как помереть, господин Непременник.
– Накануне своей смерти? Позавчера?
– Точь в точь позавчера. Ох, постойте… я же вам не все рассказала! А как надо бы! Он ведь явился сразу после того, как я игреца во дворе увидала! Этот-то, лишь меня завидел, сразу дал деру. А я тут же подумала: не к добру это, ох не к добру… Дурной знак! Мне еще двоюродная бабушка моя всегда говорила: Бабетта, держись от этих игрецов подальше… А эта бабушка моя, господин Непременник, до древних лет дожила, и уж она-то знала, что говорит! Она и жила-то как раз напротив того дома… это у нас там, в Родезе… где в ту ночь Хромуша зарезал бедного господина Фюальдеса… И она своими ушами слыхала ту злодейскую музыку, которую игрецы да шарманщики под окнами крутили… А Хромуша с Бастидом, да дружки их, резали в то время на столе горло бедняге… Это, сударь, такая музыка, что на всю жизнь у нее в ушах осталась… Старушка-то покойница мне ее не единожды певала, да только тихо-тихо, и так, чтобы никого поблизости не было…
И тут вдруг Бабетта встала, двигаясь, как заведенная, уставившись в окно остекленевшими глазами. Ее лицо, слабо освещенное тусклым, красноватым светом уличного фонаря, выразило самый неописуемый ужас, а вытянутая рука указывала куда-то наружу, откуда доносилась тихая музыка, старинный танец, медленный, тягучий, бесконечно тоскливый ритурнель [16]…
– Она это!.. – прохрипела Бабетта, – она! Та самая музыка! Слышите? Та самая!
Глава 4. Мартен Латуш
Тотчас же сверху, из комнаты, находившейся непосредственно над кухней, донесся сильнейший грохот, стук падающей мебели, словно там разыгралось настоящее сражение. Потолок содрогнулся.
Бабетта завопила:
– Его убивают!! На помощь!!
И, подскочив к очагу, где схватила увесистую кочергу, ринулась вон из кухни, протопала по коридору и понеслась вверх по лестнице, перескакивая через ступеньки.
Г-н Патар прошептал:
– О Боже!..
И остался на месте, подавленный ужасом, оглушенный стуком в висках, парализованный невероятностью всего происходящего, в то время как на улице по-прежнему крутился этот проклятый ритурнель – банальный, старомодный мотивчик; но при этом такая угроза звучала в его навязчивом ритме – воистину, это была дьявольская музыка, сообщница какого-то нового преступления, предназначенная для того, чтобы заглушать вопли несчастного, которому режут глотку… Она пронизывала все существо трепещущего непременного секретаря, от ушей, в которых умерли все прочие звуки, до его закоченевшего сердца.
Он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание.
И лишь внезапный стыд за собственное малодушие, настигший его на краю темной бездны, удержал г-на Патара от падения в пустоту, где теряется человеческая душа, охваченная слабостью.
Он вспомнил вдруг, что был когда-то непременным секретарем самого Бессмертия, и отчаянно решился (уже во второй раз за этот переполненный событиями вечер) принести на его алтарь свою жалкую жизнь. И он беззаветно отдался могучему физическому и духовному порыву, который