– Уж не спятила ли ты, моя милая Бабетта? – произнес несильный, но спокойный голос.
На пороге библиотеки стоял человек лет шестидесяти, седовласый, кудрявый, с красивой белой бородой, обрамлявшей его румяное и свежее лицо, на котором мягко лучились добрые глаза. В руках он держал лампу.
Это был Мартен Латуш.
Заметив между щипцами и зонтиком г-на Патара, он воскликнул:
– Как! Господин непременный секретарь, вы здесь? Что тут, в конце концов, происходит? – спросил он, почтительно поклонившись.
– Эх, сударь! – вскричала Бабетта, бросая свою кочергу. – Мы вас как раз об том же спрашиваем! Господи, да разве можно так шуметь? Мы уж невесть что подумали… что вас убивают! А тут еще игрец этот затеял свою фюальдесову музыку крутить… да прямо под окнами…
– Твой «игрец» поступит лучше всего, если отправится спать, – спокойно ответствовал Мартен Латуш, – да и ты тоже, добрая моя Бабетта. – И он добавил, обращаясь к г-ну Патару: – Господин непременный секретарь, мне было бы чрезвычайно любопытно узнать, чему я обязан высокой честью вашего посещения… в столь поздний час.
Сказав это, Мартен Латуш избавил г-на Патара от его щипцов и впустил в библиотеку. Бабетта последовала за ними.
Войдя туда, она обшарила все углы.
Однако мебель стояла на своих местах… столы, этажерки – все было в полном порядке.
– Да чего же это… Ведь не приснилось нам это с господином Непременником!.. Грохот такой стоял, можно подумать было, что тут дерутся… или мебель таскают…
– Успокойся, милая Бабетта… Это я виноват – неловко опрокинул кресло в маленьком кабинете… А теперь пожелай нам спокойной ночи и ступай.
Бабетта подозрительно посмотрела на дверь маленького кабинета, ту самую заповедную дверь, которая никогда перед ней не открывалась, и вздохнула:
– И чего вы вечно там от меня прячетесь!..
– Ступай, Бабетта!
– А говорили, что не хотите больше в Академию…
– Бабетта, изволь выйти вон!
– А сами-то…
– Бабетта!
– Письмо написали, а на почту и не снесли…
– Господин непременный секретарь, эта старая баба просто несносна!
– А чего вы в библиотеке запираетесь… да еще на два оборота! И не отпираете, когда тут чуть дверь не выламывают.
– Что хочу, то и запираю! Кто тут хозяин, в конце концов?
– Об том и не спорит никто… Пожалуйста, делайте себе, чего хотите… глупости всякие… мне-то что.
– Бабетта! С меня довольно!
– Впускайте себе на здоровье всяких там… невесть кого.
– А?
– Я говорю – невесть кого… Из Академии этой…
– Бабетта! В Академии не бывает «невесть кого»!
– Ну, тех-то двоих конечно, все теперь знают… да только потому, что они там померли!
Едва успела Бабетта произнести эти слова, как добряк Мартен Латуш схватил ее за горло и зашипел:
– Замолчи!..
Впервые Мартен Латуш прибегнул к насильственным мерам против своей служанки.
Впрочем, он тут же пожалел о своем поступке, устыдившись г-на Ипполита Патара, и стал извиняться:
– Я прошу у вас прощения, – пробормотал он, силясь унять охватившее его весьма заметное возбуждение, – но эта старая дуреха сегодня просто несносна! У нее прямо дар какой-то выводить меня из себя! Право, бывают минуты, когда и самый спокойный человек… Ах, женщин у нас воспитывают самым ужасным образом!.. Но присядьте же, господин непременный секретарь, прошу вас…
Мартен Латуш придвинул г-ну Патару кресло, обратив его спинкой к Бабетте. Поскольку уходить она не собиралась, он постарался не замечать ее присутствия. Но Бабетта сама о себе напомнила.
– Сударь, – сказала она вдруг, – раз вы сейчас со мной такое сделали, то я ко всему буду готова… можете меня хоть до смерти убить. Но я все рассказала господину Непременнику.
Мартен Латуш стремительно обернулся к ней. В этот миг голова его была в тени, и г-н Патар не мог видеть, какие чувства выражает его лицо, но заметил, что рука старого холостяка, которой тот ухватился за стол, заметно дрожала. Мартен Латуш переждал несколько мгновений, понадобившихся ему, чтобы овладеть собой, потом спросил надтреснутым голосом:
– И что же вы рассказали господину непременному секретарю, Бабетта?
Впервые он обратился на «вы» к своей старой служанке в присутствии г-на Патара. И тот расценил это как признак крайней серьезности сложившегося положения.
– Рассказала, что господин Мортимар и господин д’Ольнэ к вам сюда приходили… И что вы запирались с ними в маленьком кабинете… перед тем, как они померли в Академии… когда похвалу читали тому монсеньору.
– Вы клялись молчать, Бабетта.
– Да я и молчала… А заговорила только чтобы вас спасти, хозяин, чтобы вы не померли, как те, другие…
– Ну, хорошо, – произнес по-прежнему надтреснутый голос Мартена Латуша. – Что вы еще рассказали господину непременному секретарю?
– Рассказала, что слышала… когда под дверью подслушивала.
– Ну так слушай меня внимательно, Бабетта, – сказал Мартен Латуш, опять переходя на «ты» со своей служанкой (что опять же показалось важным знаком г-ну Патару), – … Бабетта, я никогда не спрашивал тебя, что ты тогда услышала под дверью… так ведь?
– Так, хозяин.
– И ты поклялась забыть об этом. Я ведь не допрашивал тебя, потому что считал это излишним. Но раз уж ты сама вспомнила об этом… то ты сейчас в точности повторишь мне все, что сказала господину непременному секретарю.
– Да вот, слово в слово. Сказала, что слышала ваш голос, и как вы крикнули: Нет! Нет! Возможно ли такое? Это же было бы величайшим преступлением на свете!
После того, как Бабетта сделала свое признание, Мартен Латуш некоторое время молчал, словно обдумывая услышанное. Его рука больше не держалась за стол и потому стала не видна, равно как нельзя было рассмотреть и все остальное, поскольку он отодвинулся в самую густую тень. И тишина, воцарившаяся в этом старом доме, вдруг напугала г-на Патара так же сильно, как и недавний ритурнель «игреца» на улице. Сейчас музыка была не слышна. Вообще ничего не было слышно… и никого.
Наконец, Мартен Латуш произнес:
– Ты уверена, Бабетта, что ничего больше не слышала… и не рассказала?
– Ничего, хозяин!
– Я не осмелюсь еще раз требовать от тебя клятву… но это, впрочем, и бесполезно.
– Да ежели бы я еще чего слыхала, я бы так и сказала господину Непременнику, потому как вас хотела спасти… а раз я ему ничего такого не сказала, значит, и не слыхала ничего!
И тут вдруг Мартен Латуш, к великому изумлению и служанки, и г-на Патара, громко, добродушно и весело расхохотался. Подойдя к Бабетте, он потрепал