– Ну, полно… просто я хотел попугать тебя немного, старая дуреха! Ты славная девочка, я тебя очень люблю, но теперь мне нужно поговорить с господином непременным секретарем. Так что до завтра, Бабетта.
– До завтра, сударь! Храни вас Бог. А я свой долг исполнила.
Она весьма церемонно поклонилась г-ну Патару и ушла, тщательно притворив за собой дверь библиотеки.
Мартен Латуш подождал, пока ее шаги не смолкнут на лестнице, потом обратился к г-ну Патару в несколько шутливом тоне:
– Ох уж эти старые служанки, сударь! Столько преданности, а порой и столько неудобства! Она, должно быть, понарассказала вам всяких ужасов. Она, знаете, и так на них несколько помешана, а тут еще эти две смерти в Академии… Это окончательно вывело ее из равновесия…
– Она заслуживает всяческого снисхождения, – заметил г-н Патар. – Ибо в Париже найдется не так уж мало людей, получивших гораздо лучшее образование, чем она, бедняжка, но которые тоже совершенно спятили. Однако я счастлив узнать, дорогой мой коллега, что это плачевное событие, это ужасное совпадение…
– О, сударь, что вы! Я вовсе не суеверен!
– Однако, даже не будучи суеверным… – пробормотал бедняга Патар, глубоко взволнованный недавними криками и страхами Бабетты.
– Господин непременный секретарь, я, как вы сами только что слышали от моей сумасшедшей экономки, разговаривал с господином д’Ольнэ накануне его смерти, на этом вот самом месте. И я могу вам сказать со всей откровенностью, что он очень тяжело переживал несвоевременную кончину господина Мортимара, случившуюся вскоре после угроз этого Элифаса. А ведь у господина д’Ольнэ было больное сердце. И поэтому, когда он сам, как и Жан Мортимар, получил нелепое письмо, написанное, конечно же, каким-то мрачным шутником, он наверняка испытал ужасное потрясение, хоть и скрыл его за показной храбростью. А при закупорке сосудов, знаете ли…
Г-н Патар встал. Грудь его расширилась, набирая воздух, и он испустил один из тех вздохов, которые возвращают жизнь ныряльщику, непомерно долго находившемуся под водой.
– Ах, господин Мартен Латуш! – воскликнул он. – Какое облегчение слышать эти слова! Не буду скрывать от вас, что после всех жутких историй вашей Бабетты я и сам начал сомневаться в прописных истинах, которые должны быть очевидны любому здравомыслящему человеку!
– Ну да! – усмехнулся добродушно Мартен Латуш. – Очень хорошо себе представляю – «игрецы»! Дело Фюальдеса… Мои встречи с господами Мортимаром и д’Ольнэ… их скоропостижная смерть… ужасные слова, сказанные в таинственном маленьком кабинете… и готово!
– Да, да! Все так и было… – подхватил г-н Ипполит Патар. – Я уж не знал, что и думать!
Тут Мартен Латуш схватил г-на непременного секретаря за руки в порыве внезапного доверия и дружбы.
– Господин непременный секретарь! Я умоляю вас лично посетить мой таинственный маленький кабинет…
Он улыбнулся и продолжил:
– Я хочу, чтобы вы узнали все мои тайны… хочу доверить их вам. Ведь вы такой же старый холостяк, как и я… вы меня поймете! А поняв – простите, а простив – улыбнетесь!
И Мартен Латуш, открыв дверь особым ключиком, с которым, по его же словам, никогда не расставался, ввел г-на непременного секретаря в таинственный маленький кабинет.
– Вот она, моя пещера! – воскликнул славный малый, захлопнув за собой дверь.
Они оказались в тесной каморке, размером лишь в несколько квадратных метров. Ее окно было распахнуто, а на паркетном полу валялись в великом беспорядке перевернутое кресло, стол, бумага и множество более мелких предметов. На маленьком пианино горела лампа, освещая развешанные по стенам весьма причудливые музыкальные инструменты. Г-н Ипполит Патар, оказавшись среди этих древностей, вытаращил глаза от изумления.
Что касается Мартена Латуша, то он, заперев дверь на ключ, подошел к окну, выглянул наружу, потом закрыл и его.
– Похоже, он опять ушел! – вздохнул он. – Понял, наверное, что сегодня опять не получится.
– О ком вы говорите? – спросил успокоившийся было г-н Ипполит Патар.
– Да об «игреце», разумеется! Так его окрестила моя Бабетта.
И он спокойно поставил стол и кресло на ножки, потом улыбнулся г-ну непременному секретарю, чуть прищурив свои добрые глаза, и сказал вполголоса:
– Видите ли, господин непременный секретарь, только здесь я по-настоящему чувствую себя дома! Здесь нет такого строгого порядка, как в других комнатах, но зато нога Бабетты ни разу сюда не ступала! Именно здесь я прячу от нее свои музыкальные инструменты, всю мою коллекцию! О, стоит ей только пронюхать об этом, и она все тотчас бросит в огонь! Да, да! В огонь! И мою старинную северную лиру [17], и менестрелеву арфу [18], которая датируется, ни много ни мало, пятнадцатым веком! А мой набулон [19]! А мой псалтерион [20]! А моя гитерна [21]! Ах, господин непременный секретарь, вы видели мою гитерну? Взгляните же! А мой архилют [22]! А мою теорбу [23]! И все это – в огонь! В огонь! А мою мандору [24]! Вы видите мою гитерну? Знайте же, это самая древняя предшественница гитары! Вот! А она все это бросит в огонь! Да, да, сожжет, точно вам говорю! Ах! Ну почему она так не любит музыку?!
И Мартен Латуш испустил вздох, едва не разорвавший сердце г-на Ипполита Патара.
– И все это, – продолжал старый меломан, – все это из-за того, что она с детства наслушалась всяких вздорных историй про Хромушу и Фюальдеса… Мы ведь с ней оба из Родеза… А там в дни нашей юности ни о чем другом и не говорили… Все про «игрецов», которые крутили свою музыку, пока убивали того беднягу! Так вот, Бабетта, господин непременный секретарь, с тех пор видеть спокойно не может музыкальный инструмент. Вы даже не представляете, каких уловок мне стоило доставить сюда все эти сокровища. Вот, полюбуйтесь! И как раз сейчас мне представился случай купить шарманку. Это только так называется – шарманка, а на самом деле это один из самых древних инструментов такого рода, настоящий орган! И ведь какая была удача – наткнуться на нее! Бедный малый, который молол на ней свои песенки, даже не подозревал, какое сокровище у него в руках… Я встретил его на набережной, возле Нового моста, как-то вечером, часов около четырех. Малый запросил за нее сущие гроши, нищим и то больше подают… Но я порядочный человек, сударь, я предложил пятьсот франков за его старый ящик. Мы сразу же ударили по рукам, вы же понимаете! Пятьсот франков! Для него это целое состояние! Для меня, впрочем, тоже. Я ведь вовсе не хотел обворовывать его, и поэтому просто предложил все, что у меня