Мартен Латуш ответил не сразу. Он подошел к столу, взял лампу и поднял ее над головой, чтобы посветить г-ну Ипполиту Патару.
– Я провожу вас, господин непременный секретарь, – сказал он, – до выхода на улицу. Разумеется, если вы боитесь возвращаться один, я провожу вас до самого вашего дома… Но квартал, кстати, несмотря на свой мрачноватый вид, довольно тихий…
– Нет, нет, дорогой коллега! Прошу вас, не беспокойтесь!
Мартен Латуш не стал настаивать.
– Как будет угодно. Я вам посвечу.
Они добрались до лестничной площадки. И только тогда новоиспеченный академик ответил на вопрос, заданный ему г-ном непременным секретарем.
– Да, да, конечно… я хорошо знал господина Мортимара… И Максима д’Ольнэ тоже. Мы были даже друзьями… старыми друзьями. И когда мы все втроем встали, так сказать, в очередь к креслу монсеньора д’Абвиля… то решили: пусть все идет само собой, не будем вмешиваться и ни в коем случае не будем интриговать друг против друга. Мы порой собирались вместе, чтобы обсудить ход дела… то у одного, то у другого. А после избрания господина Мортимара, когда мы собрались у меня, вся история с угрозами… этого Элифаса… стала поводом для беседы скорее шутливой, чем…
– Да, но… – перебил его г-н Патар, – эта беседа так переполошила вашу Бабетту! И вот тут, дорогой коллега, я проявлю, быть может, некоторую нескромность. О каком преступлении шла речь, когда вы воскликнули: «Нет! Нет! Возможно ли такое? Это же было бы величайшим преступлением на свете!»
Мартен Латуш помог г-ну Патару спуститься еще на несколько ступенек, умоляя его как следует ощупывать лестницу ногой, после чего ответил:
– Ну, полно… Тут нет никакой нескромности… вовсе никакой! Право, вы шутите… Ну… я же вам уже говорил, что Максим д’Ольнэ, хоть и шутил на сей счет, все же был глубоко обеспокоен угрозами этого Элифаса… который к тому же сразу исчез, едва произнес их… Так вот, в тот день мы поздравляли Мортимара с избранием, которое свершилось как раз за два дня перед тем. И Максим д’Ольнэ… в шутку, разумеется… посоветовал Мортимару остерегаться мести, которая ему якобы грозит. Ведь этот «Сар» во всеуслышанье объявил, что кресло принесет горе тому, кто в него сядет, не так ли? Ну а я, в тон ему, ничего лучше не придумал… Осторожнее, господин непременный секретарь! Так вот… я ничего лучше не придумал… чтобы перещеголять его в остроумии… Осторожнее, тут потолок низкий! Да, так я… я тогда вскричал… довольно напыщенно: «Нет! Нет! Возможно ли такое? Это же было бы величайшим преступлением на свете!» Ну вот, мы и пришли…
Действительно, оба ученых мужа стояли у выхода на улицу. Мартен Латуш с лязгом отодвинул тяжелый железный засов, повернул в скважине огромный ключ и, потянув на себя дверь, выглянул наружу.
– Все тихо, – сообщил он, – все уже спят… Может, мне все-таки проводить вас, мой дорогой непременный секретарь?
– Нет! Нет! О, я глупец! Жалкий глупец! Ах, дорогой коллега, позвольте в последний раз пожать вашу руку!..
– Как? В последний? Неужели вы тоже считаете, что я умру, как и остальные? Но я вовсе не собираюсь! И к тому же – у меня совершенно здоровое сердце!
– Нет! Нет! Разумеется! Я глупец!.. Будем надеяться, что настанут все-таки не такие грустные времена, и мы сможем когда-нибудь посмеяться над всей этой историей! Пора! Прощайте, мой дорогой новообретенный коллега! Прощайте! И еще раз примите мои самые искренние поздравления!..
С легким сердцем, совершенно успокоившись и бодро постукивая своим зонтиком о мостовую, г-н Ипполит Патар уже ступил на Новый мост, когда Мартен Латуш вдруг окликнул его:
– Ах, да! Еще одно слово! Не забудьте, что все это – мои маленькие тайны!
– О, вы меня плохо знаете! Само собой разумеется, что я не видел вас сегодня вечером! Спокойной ночи, дорогой друг!
Глава 5. Эксперимент № 3
Великий день настал. Он был назначен Академией через две недели после торжественных похорон Максима д’Ольнэ. Достопочтенное Братство не желало, чтобы еще более усугублялось и без того неловкое положение, в котором оно очутилось после неожиданной кончины двух соискателей. Приближалась развязка, которая должна была положить конец всем тем нелепым слухам, которые распускали ученики и последователи Элифаса де ла Нокса, а также друзья прекрасной г-жи де Битини и «Клуб Пневматистов» (от «пневма» – душа) в полном составе. Что касается самого Сара, то он, казалось, стерся с поверхности земли. Во всяком случае, все усилия, направленные на его розыск, ни к чему не привели. Свора репортеров, пущенная по его следу, вернулась совершенно обескураженная. В конце концов это навязчивое отсутствие стало главным поводом для беспокойства, ибо из него со всей очевидностью следовало, что Сар скрывался. Но вот почему он скрывался?
С другой стороны, было бы несправедливым утаить, что здравые головы, оправившись от первого, или, точнее, от второго потрясения, которое заставило их слегка закружиться (а впрочем, где вы найдете такие головы, которые, даже находясь в отменном здравии, не кружатся порой?), так вот, говорю я, здравые головы, как только кризис миновал, вновь обрели идеальное равновесие.
Таким образом, самым уравновешенным из людей стал г-н Ипполит Патар. Он даже вновь вернул себе розовую окраску.
Но когда великий день, наконец, настал, любопытство и тех, и других, и умных, и глупых, будто сорвалось с цепи.
Толпа, устремившаяся на штурм Академии, сначала заполнила ее до самого купола, после чего продолжала вести бои на подступах, выплескиваясь на набережные и прилегающие улицы, воспрепятствовав всякому движению по ним.
Внутри, в зале публичных заседаний, давка была невероятная; все стояли, тесно прижавшись друг к другу, и мужчины, и женщины. По мере того как истекали минуты, предшествующие открытию торжественного заседания, тишина, повисшая над несметной толпой, становилась все более гнетущей, все более зловещей.
Было, кстати, замечено, что прекрасная г-жа де Битини воздержалась от присутствия на церемонии. Многие видели в этом самые жуткие предзнаменования. Конечно, если было суждено чему-то случиться, то она очень хорошо сделала, что не явилась, иначе толпа, которую уже овевал ветерок безумия, разорвала бы ее в клочки.
На том самом месте, которое эта дама занимала на прошлом заседании, помещался теперь некий опрятный господин с обывательским брюшком, приятную округлость которого обрамляла красивая толстенькая цепочка массивного золота. Он стоял, засунув кончики пальцев обеих рук в жилетные карманы. Лицо его, пожалуй, трудно было назвать лицом гения, но и глупым оно тоже не было, отнюдь нет. Поскольку он не прибегал ни к каким парикмахерским