Он волновался ничуть не меньше всех этих людей, набившихся в зал, и проявлялось это в небольшом нервном тике, который самым забавным образом заставлял дергаться его бровь. Он не отрываясь смотрел на возвышение, с которого Мартену Латушу предстояло произносить свою речь.
Минута! Еще одна минута!.. И тогда председатель откроет заседание. Если только… если только Мартен Латуш явится на него, поскольку его до сих пор нет. И напрасно пока ожидают его воспреемники, стоя у дверей, обеспокоенные, огорченные, крутя головами по сторонам.
Неужели в последний миг он отступит?
Вот о чем думал г-н Ипполит Патар, который при одной этой мысли вновь наливался всей своей лимонной желтизной.
О Боже, что за жизнь! Что за мука для непременного секретаря!
Ведь вот, полюбуйтесь, нашелся же один такой непременный секретарь, который хотел бы видеть эту церемонию уже завершенной… счастливо завершенной!
Внезапно г-н непременный секретарь вскакивает со своего места, вытягивает ухо по направлению к дверям, прислушивается к смутному пока еще гулу, который доносится снаружи… вот он приближается… приближается… О, наверняка это гул воодушевления, встречающий прибытие Мартена Латуша!
– Это он! – говорит вслух г-н Патар.
Вот в гуле уже стало возможным различить выкрики, ропот, смятение бушующей толпы, нарастающие в угрожающей пропорции. И это отнюдь не успокаивало собравшихся в зале.
Но никто так и не мог понять, что же происходит там – снаружи!
И весь зал, который до этого мгновения судорожно дышал сотнями и сотнями грудей, охваченный единым порывом, вдруг затаил дыхание.
Казалось, гроза сгустилась под куполом… И тут человеческий поток ударил снаружи о стены, с грохотом распахнул двери, хлынул в зал, сметая на своем пути гвардейцев караула. И обособилось в этом реве, в этом гуле, нечто вроде отдельного человеческого голоса. Голос издавал нескончаемый, низкий и страшный вой.
Г-н Патар почувствовал, как волосы встают дыбом на его голове.
Ибо он увидел, как в зал ворвалось некое человекоподобное существо, похожее больше на комок тряпья – со спущенными юбками, с разодранным корсажем, с прической Горгоны Медузы, из которой скрюченные пальцы клочьями выдирали всклокоченные волосы. А из неразличимого на лице рта неслось жуткое завывание:
– Господин Непременни-и-ик! Господин Непременни-и-ик! Он помер! Помер! Это вы мне его убили!
Глава 6. Мертвящая песнь
Автор этих горестных строк отказывается описывать всеобщую сумятицу, последовавшую за сим театральным эффектом.
Итак, Мартен Латуш умер! Умер, как и его предшественники. Умер, так и не произнеся торжественную речь под куполом, ибо скончался в тот самый миг, когда собирался идти в Академию произносить ее. Умер, ибо вознамерился в конечном счете как и двое других, занять кресло монсеньора д’Абвиля.
Если возбуждение публики, сгрудившейся вокруг рычащей и воющей Бабетты, достигло границы, за которой начинается безумие, то возбуждение толпы снаружи, а вслед за ней и всего Парижа, едва ли оставалось в более разумных пределах.
Чтобы представить его себе во всей полноте, стоит перечитать газеты, появившиеся на следующий день после этой третьей по счету, но отнюдь не менее жуткой катастрофы. Довольно показательна в этом смысле редакционная заметка в газете «Эпоха», поскольку весьма точно отражает тогдашнее состояние умов.
Вот она:
«Счет продолжается! После Жана Мортимара, после Максима д’Ольнэ теперь и Мартен Латуш умирает на самом пороге Бессмертия, а кресло монсеньора д’Абвиля по-прежнему остается свободным! Новость о скоропостижной смерти третьего академика, попытавшегося сесть в кресло, которого так страстно добивался таинственный Элифас, облетела вчера весь Париж со скоростью и неудержимостью молнии. И можем ли мы, в самом деле, поступить лучше, нежели призвать себе на помощь саму грозу, чтобы описать неистовство, которое творилось в столице на протяжении нескольких часов, последовавших за этим невероятным событием! Воистину, некоторые были поражены словно громом небесным и, утратив рассудок, повалили на улицы, в кафе, в театр, в салоны, строя столь идиотские предположения, что мы невольно задавались вопросом: да полно, можно ли теперь в Граде-Светоче найти здравомыслящих людей, чтобы послушать их речи? О, мы вовсе не собираемся тратить попусту наше время, пересказывая все те глупости, которые они нам изрекли! Этот «Сар», Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс, должно быть, изрядно над ними потешался, сидя в своем подполье. Что касается нас, то мы в конце концов попросту рассмеялись. И теперь мы громко, во всеуслышанье провозглашаем наше твердое убеждение, которое после смерти Максима д’Ольнэ существовало лишь как предчувствие: Нет! Нет! И еще раз нет! Все эти смерти вовсе не естественны! Можно было удивиться первой, можно было колебаться в случае со второй, но будет преступлением усомниться в третьей! Однако уточним: когда мы утверждаем, что эти смерти не были естественными, мы вовсе не хотим внушить страх перед некоей оккультной силой, способной якобы нанести свой удар вопреки всем законам природы. Мы оставляем подобный вздор дамочкам из «Клуба Пневматистов», а сами обращаемся к прокурору Республики с категорическим требованием: «Здесь замешан убийца, найдите его!»
Пресса была почти единодушна, подчиняясь общественному мнению, суть которого сводилась к тому, что троих академиков отравили. Поэтому все требовали вмешательства властей, несмотря на то, что медики, обследовавшие тело покойного, утверждали, будто Мартен Латуш, вопреки своему здоровому виду, скончался от скоротечного одряхления организма, вызванного сильным истощением. Уголовная полиция, таким образом, была просто вынуждена начать расследование. Первым допрошенным свидетелем была, разумеется, старая Бабетта, которую в тот роковой день увезли из Академии без чувств. И вот в каких словах Бабетта, помышлявшая теперь лишь о том, чтобы отомстить за своего хозяина, рассказала об обстоятельствах действительно странной смерти бедняги Мартена Латуша.
«Хозяин-то мой последнее время только тем и занят был, что все сочинял это похвальное слово… Я сама слыхала, как он читал по бумажке об ихнем монсеньоре д’Абвиле, и еще о Мортимаре, и еще об этом д’Ольнэ, да так сладко, будто они ангелочки сахарные. А то, бывало, станет перед зеркальным шкапом кривляться, будто лицедей. Стыд-то какой, в его-то годах! В другое бы время я своего не упустила – рассмеялась бы ему прямо в глаза, да уж больно я тогда смущалась словами того колдуна, которого в Академию эту проклятущую не взяли…