Колдун-то тех двоих уже сжил со свету, вот я все и думала, как бы он и моего хозяина как-нибудь не уморил. Я об этом и господину Непременнику говорила с глазу на глаз. Да только не послушал он меня, уж больно ему хозяина в то кресло заманить хотелось… Ну вот, я, как увижу, бывало, хозяина, как он слово это похвальное твердит, так и брошусь ему в ноги, колени обнимаю, реву, как дурочка, все умоляю отставку послать господину Непременнику. Были у меня дурные предчувствия, и вот, не обманули… Я ведь чем доказать могу: дня тогда не проходило, чтобы я игреца не встретила, который на шарманке играет. Я ведь из Родеза, уж я-то знаю, что игрецы не к добру, это после того как бедного господина Фюальдеса зарезали. Я и господину Непременнику это сказала, слово в слово, да только все зря, как об стенку горох… Вот я сама себе и наказала строго-настрого: Бабетта, не смей от хозяина ни на шаг отступать! И береги его до последней минуточки! А в тот день, как он похвальное слово читать затеял, я его на кухне у себя поджидала, дверь-то открыла и стерегу, когда он вниз спускаться начнет. А его все нету и нету… Уж с четверть часа прошло, я терпение потеряла… и вдруг, Господи!.. что слышу! Ту самую злодейскую песню! Музыку, которой господина Фюальдеса уходили! Да-да! Видать, игрец где-то неподалеку был, крутил свою вертушку! Меня аж пот прошиб. Что уж тут говорить, дурной это знак. Мне в свое время все уши прожужжали про то, как покойники плачут да жалуются. Так это еще страшней! Говорю себе: вот, Бабетта, час Академии пробил… смертный час! И глядь в окошко, нет ли игреца на улице, чтоб, значит, замолчать заставить… А на улице – никого! Я вон из кухни кинулась – в коридоре никого! И во дворе никого! А музыка все играет да играет. И ведь где-то совсем рядышком… может на лестнице игрец прячется? Никого на лестнице… А песня бедного господина Фюальдеса в уши так и лезет. И чем дальше иду, тем лучше слышу… В библиотеку вошла, и там мне почудилось, будто музыка прямо из-за книг доносится! А хозяина-то и нет! Ну, думаю, опять в своем маленьком кабинете сидит, куда я и ногой не ступала. Прислушалась… А злодейскую-то песню прямо в маленьком кабинете крутят! Ах ты, Господи, да разве может такое быть! К двери подхожу, а у самой сердце чуть не разрывается. Зову тихонько: сударь, сударь!.. А он не отвечает. Только песня эта все крутится… там… в кабинете… Ох, какая же она была грустная да тоскливая! Столько тоски, что и не дышалось, и слезы из глаз текли… словно она по всем тем плачет, кого с сотворения мира злодеи погубили… А я, чтобы с тоски этой смертной не упасть, за дверь схватилась, а та сама отворилась, и слышу я как бы громкий скрежет от верченья той рукоятки, что злодейскую музыку накручивала! Тут я, должно быть, с ног свалилась, прямо там, в маленьком кабинете. Но потом вдруг такое увидала, что это меня враз подняло и столбом поставило! Вижу, куча инструментов всяких, которые я и в глаза не видывала, они туда и попали-то, небось, попущеньем самого дьявола, не иначе. А хозяин мой склонился над игрецовой шарманкой… Ох! Я ее тотчас узнала – та самая, что злодейскую песню крутила! А хозяин мой еще за рукоятку держится. Кинулась я к нему, отнимать, он ее и выпустил. А сам как грохнется оземь во весь рост… Бряк! И все… Подхожу… а хозяин мой… бедный… уж и не дышит. Мертвый. Это его мертвящая песня сгубила!»
Этот рассказ, весьма сходный с тем, что распространяли исподтишка некоторые завсегдатаи «Клуба пневматистов», произвел на умы весьма странное действие, ибо общественное мнение оказалось ничуть не удовлетворено чересчур, на его взгляд, естественными объяснениями, полученными в результате расследования этого странного происшествия.
Расследование, в частности, преподносило Мартена Латуша как настоящего маньяка, который буквально вырывал у себя кусок изо рта, чтобы тайком пополнять свою коллекцию. Говорилось даже, что он лишал себя тех обедов, на которые старая экономка порой выдавала ему деньги, убежденная им, что он пообедает в городе. Эти несколько медяков он тут же транжирил у антикваров и торговцев старыми музыкальными инструментами.
Таким образом, со всей очевидностью вытекало, что старинная шарманка попала к нему в дом по недосмотру Бабетты. А упал он именно в тот момент, когда решил опробовать инструмент и взялся за его рукоятку. Упал, сраженный, наконец, режимом крайнего воздержания, к которому принуждал себя долгие годы.
Но эта версия, казавшаяся слишком уж простой и незатейливой, была отвергнута, и газеты требовали, чтобы полиция взялась за розыски «игреца».
К несчастью, этот загадочный персонаж оставался столь же неуловимым, как и сам Элифас. Из чего тут же воспоследовали, как того и надо было ожидать, вздорные репортерские утверждения, будто Элифас и «игрец» – одно и то же лицо.
Однако опровергнуть их во всеуслышанье так никто и не решился, ибо по-прежнему оставалось неразъясненным это ужасное совпадение – три смерти подряд. И если каждая из них в отдельности еще могла сойти за естественную, то все вместе они вызывали ощущение кошмара.
Наконец, общественность потребовала произвести вскрытие всех троих. На эту крайность долго не могли решиться. Но, несмотря на противодействие видных шишек Академии, совсем еще свежие гробы с останками Жана Мортимара и Максима д’Ольнэ все-таки были извлечены на свет Божий.
Судебная экспертиза не обнаружила ни малейших признаков отравления. Тело Жана Мортимара вообще не предоставило медикам ничего, заслуживающего внимания. Но на лице Максима д’Ольнэ оказалось возможным усмотреть крошечные язвочки, мимо которых при любых других обстоятельствах попросту прошли бы, не обратив внимания, так как они казались естественным дефектом кожного покрова. Но при желании их можно было счесть за легкие ожоги, оставившие на лице неясный, как бы звездчатый след. Во всяком случае, двое медиков из трех утверждали, что при особо пристально рассмотрении он напоминает им солнечную корону. Третий же вообще ничего не увидел.
Равным же образом было подвергнуто обследованию и тело Мартена Латуша. Тут тоже не было найдено ничего, кроме следов носового кровотечения, признаки которого обнаружились и во рту. Короче, в носу и в уголках рта были найдены крошечные капельки запекшейся крови, с той стороны, на которую свалился труп.
Разумеется, это кровотечение могло быть всего лишь последствием удара тела о паркет, но
