Эти несколько фраз позволяют нам оценить радостное удивление посетителя, когда он неожиданно увидел, что к нему по дорожке от дома спешит никакой не великан, а сам великий Лустало, собственной персоной!
Великий Лустало, честь и слава мировой науки, был весьма мал, то есть заметно ниже среднего роста.
Мы-то уже знаем, что вне своих ученых занятий он был равнодушен и рассеян, присутствуя в кругу людей лишь как далекая и отстраненная тень, безразличная ко всему, что не касалось его науки. Эта общеизвестная черта Лустало не осталась, видимо, безызвестной нашему посетителю, ибо он был изумлен до крайности, видя великого маленького ученого мужа, поспешавшего к нему навстречу во всю прыть своих крохотных ножек. Подбежав к решетке, он приветствовал посетителя такими словами:
– Это вы господин Гаспар Лалуэт?
– Да, мэтр… это я… к вашим услугам… – промямлил г-н Лалуэт, сорвав с головы мягкую фетровую шляпу и отвешивая подобострастный поклон. Надобно заметить, что по особым случаям эксперт-антиквар всегда напяливал на себя пальто-крылатку и мягкую фетровую шляпу, чтобы как можно больше походить на знаменитых литераторов прошлого, таких, например, как лорд Байрон, или как Альфред де Виньи со своим сыном Чаттертоном [25]. Ведь он более всего на свете почитал изящную словесность и даже сам, если помните, был «отмечен Академией».
Маленькая, улыбающаяся и розовая физиономия великого Лустало показалась меж устрашающих морд огромных церберов и почти вровень с ними. О, это было зрелище!
– Стало быть, вы тот самый эксперт, который осматривал шарманку? – спросил великий Лустало, чьи маленькие глазки, обычно затуманенные каким-нибудь высоконаучным мечтанием, стали вдруг против обыкновения живыми и проницательными. Он с любопытством моргал ими, изучая посетителя.
– Да, мэтр… это я!
Новый поклон, новый взмах шляпой в морозном воздухе.
– Ну что ж, входите… Здесь стоять, пожалуй, холодновато.
И великий Лустало без единого признака рассеянности отодвинул внутренний засов, запиравший решетку.
«Входите!» Легко сказать… если Ахилл с Аяксом твои друзья. Едва решетка открылась, псы вскочили со своих мест, и бедный г-н Лалуэт уже решил было, что настал его последний миг, но тут Лустало прищелкнул на них языком, и оба цербера, рванувшиеся к вожделенной жертве, тут же остановились.
– Не пугайтесь моих собачек, – сказал он. – Они у меня кроткие, как ягнята.
И правда, Аякс и Ахилл ползали сейчас по снегу на брюхе, облизывая руки своему хозяину.
Г-н Гаспар Лалуэт героически переступил через порог. Лустало в свою очередь поприветствовал гостя, потом запер решетку и пошел впереди, указывая дорогу к дому. Оба пса последовали за ними, и г-н Лалуэт не смел даже обернуться из страха каким-нибудь неловким движением побудить их к нападению или игре, которая, учитывая их размеры, привела бы к не менее плачевным и непоправимым последствиям. Таким образом они достигли крыльца и поднялись на него.
Дом г-на Лустало при ближайшем рассмотрении оказался большим и красивым сельским особняком, надежно сложенным из кирпича и песчаника. Усадьба, кроме собственно дома, включала в себя также несколько построек поменьше в саду и во дворе, возведенных, без сомнения, ради необъятных научных изысканий Лустало, уже совершивших подлинный переворот в физике, химии, медицине, во всех тех сомнительных теориях, положенных человечеством по собственному косному невежеству в основу предрассудка, гордо именуемого им наукой.
Особенностью великого Лустало было то, что он всегда работал в одиночку.
Его характер, довольно подозрительный, совершенно не выносил какого бы то ни было сотрудничества.
И он жил в этом уединенном доме круглый год с единственным слугой, тем самым великаном по имени Тоби, и с двумя собаками. Все об этом прекрасно знали и не удивлялись. Гений имеет право на уединение.
Г-н Гаспар Лалуэт, по прежнему следуя за хозяином, попал в тесный вестибюль, к подножию лестницы, ведущей на верхние этажи.
– Я провожу вас в гостиную, – сказал великий Лустало. – Нам там будет удобнее беседовать.
И он стал подниматься по лестнице. Г-н Лалуэт, само собой, последовал за ним, а оба пса замыкали шествие.
Миновав второй этаж, они стали взбираться на третий. Там они и остановились, поскольку четвертого этажа попросту не было. Гостиная великого Лустало помещалась, таким образом, под самой крышей. Толкнув дверь, они вошли в нее. Это была комната с голыми стенами, совершенно пустая, если не считать круглого одноногого столика и трех соломенных стульев. Обе собаки вошли следом.
– Чуть высоковато! – заметил великий Лустало. – Но, знаете ли, бывают такие бесцеремонные посетители, что ничуть не стесняются шуметь… ходят туда-сюда, топают, будто у себя дома. Вот я их и оставляю на чердаке, так они мне не мешают, когда работаю в подвале. Ну садитесь же, дорогой мой господин Лалуэт. Уж и не знаю, что привело вас ко мне, но буду чрезвычайно счастлив доставить вам удовольствие. Я узнал из газет, которые читаю от случая к случаю…
– Ах, дорогой мэтр, я их и вовсе не читаю! Сам, по крайней мере. Госпожа Лалуэт порой читает их мне… таким образом, я не теряю времени зря и вместе с тем держусь в курсе всех событий, которые…
Он не докончил. Ибо поведение великого Лустало, столь любезного секунду назад, внезапно его встревожило. Маленькая персона великого мужа вдруг застыла на стуле, как восковая, а глаза, только что живые и мигающие, вдруг сделались неподвижными и напряженными. Это были глаза человека, который пытается расслышать нечто, доносящееся издалека.
И в тот же миг оба пса, поместившиеся по обе стороны г-на Лалуэта, разинули свои чудовищные пасти и испустили протяжный, жалобный вой, словно выли по покойнику.
Ошарашенный и несколько даже напуганный г-н Лалуэт, которого, впрочем, нелегко было сбить с толку и лишить хладнокровия, поднялся на ноги. Рядом с ним великий Лустало каменел на своем стуле и все еще, казалось, прислушивался к чему-то, доносящемуся издалека. Но, наконец, он вернулся к действительности с другого конца света, вскочил с неожиданной резвостью чертика из табакерки и принялся колотить собак своими крошечными кулачками, чтобы те умолкли.
Потом, повернувшись к г-ну Лалуэту, опять усадил его и заговорил уже гораздо более суровым и даже неприятным тоном:
– Ну! Поторопитесь! У меня нет лишнего времени. Говорите же!.. Это дело, касающееся Академии, достойно всяческих сожалений. Три смерти подряд… весьма возвышенные, впрочем. Но я-то тут причем? Я ведь ничем не могу помочь, не так ли? Будем надеяться, что это не повторится! Иначе до чего мы докатимся? – как говорит этот добрейший господин Патар. Расчетов