Новый вздох г-на непременного секретаря.
– Что самое невероятное во всем этом – ведь вы говорили, как самый настоящий ученый. Сейчас-то я могу вам это сказать, господин Лалуэт: мы были не в слишком большом восторге, попав в вашу лавочку, но вы нас покорили, буквально покорили своей эрудицией! И вот… вы не умеете читать!
– Я полагал, господин непременный секретарь, что вы ничего об этом не слышали!
– Ах, да, да, извините! Но это сильнее меня. Я только об этом теперь и буду думать. Всю мою оставшуюся жизнь. Это же надо – академик, не умеющий читать!
– Опять? – спросил г-н Лалуэт, улыбаясь.
Г-н Патар тоже улыбнулся, но улыбка получилась довольно жалкой.
– И все равно это чересчур!
Г-н Лалуэт робко высказал мнение, что в жизни ко всему можно притерпеться, и добавил:
– Тем не менее, чтобы стать академиком, надо быть человеком ученым. А я сумел доказать кой-кому из этих господ, что некоторые вещи знаю получше, чем они!
– О, да! Вы нам вещали о римлянах и греках, об анемии и анимизме… о Витрувии! Откуда такие познания?
– Из словаря Ларусса [32], господин непременный секретарь.
– Из словаря Ларусса?
– Ну да. Иллюстрированное издание.
– Почему иллюстрированное? – вскричал совершенно ошеломленный г-н непременный секретарь.
– Из-за картинок. С картинками мне было как-то легче. Я ведь не разбираюсь в этих маленьких закорючках, которые вы называете буквами.
– И вы выучили наизусть словарь Ларусса? Но как? Как вам это удалось?
– Мне его читала вслух госпожа Лалуэт. Это было наше совместное решение, мы приняли его, когда я решился выставить свою кандидатуру в Академию.
– Но… в таком случае было бы, наверное, лучше выучить Академический словарь!
– Я подумывал об этом, – ответил, смеясь, г-н Лалуэт. – Но потом отказался от этой затеи. Вы бы его сразу узнали.
– Да, да… правда…
И г-н Патар умолк, глубоко задумавшись.
Этот человек, не умевший читать, проявил столько ума, проницательности и смелости, что тут было над чем подумать. Г-н непременный секретарь знал в Академии многих таких, которые, хоть и умели читать, но в подметки не годились г-ну Лалуэту.
Г-н Лалуэт прервал его размышления:
– Я пока, правда, еще только на букве «А», но уже скоро закончу.
– А!.. Так вы пока еще на «А»!
– Ну да. Ведь это с нее начинаются абак, анемия, анимизм, господин непременный секретарь… благодаря которым я имел счастье покорить вас…
– Да! Да! Да! Да! Да! Да! Да!
Г-н Ипполит Патар вскочил. Распахнул дверь, выходящую на улицу. Его грудь вздымалась так, словно он хотел вместить в себя весь воздух столицы. Он посмотрел на улицу, на прохожих, на дома, на небо, на собор Сакре-Кёр [33], далеко в вышине вонзавший в тучи свой крест, и по вполне понятной ассоциации идей подумал обо всех тех, кто влачит по земле свой собственный крест, невидимый миру. Никогда еще на долю непременного секретаря Академии не выпадало столь тяжкое испытание. Но, сделав над собой героическое усилие, он решился. Обернулся к человеку, не умевшему читать, и сказал ему:
– До скорой встречи, дорогой коллега.
И ступил на тротуар, раскрывая свой зонтик, хотя никакого дождя не было и в помине. Просто ему стало невмоготу, и поэтому он прятался, как умел. Так он и побрел по тротуару… с грехом пополам.
Глава 11. Ужасное явление
Едва за г-ном непременным секретарем закрылась дверь, г-жа Лалуэт устремилась к своему супругу.
– Ну? Гаспар!
– Ну… он мне сказал: «До скорой встречи, дорогой коллега».
– И он… все теперь знает?
– Все.
– О! Тем лучше… Так, по крайней мере, если когда-нибудь что-то всплывет… это не будет сюрпризом. Ты выполнил свой долг. Это он забыл о своем!
Они расцеловались. Они сияли.
Г-жа Лалуэт поклонилась:
– Приветствую вас, господин академик!
– Все это только ради тебя… – сказал г-н Лалуэт.
Это было правдой. Именно ради нее он сыграл столь рискованную партию. Ибо г-жа Лалуэт вышла замуж за г-на Лалуэта потому, что он в ее глазах был писателем – ведь он же писал книги. И она так никогда и не смогла простить своему мужу, что он скрыл от нее свое неумение читать. Когда он сделал ей это признание, в семействе начались душераздирающие сцены. Потом, немного успокоившись, г-жа Лалуэт сделала попытку обучить мужа грамоте. Ее труд пропал впустую. Это было прямо наваждение какое-то. Если алфавит (большие буквы) он еще как-то преодолел, то так и не смог перейти к слогам: Б и А – БА, Б и И – БИ, Б и О – БО, Б и У – БУ.
Он взялся за эту науку слишком поздно и совершенно не мог вбить ее себе в голову. Что было весьма досадно, ибо г-н Лалуэт был натурой артистической и любил красивые вещи. Г-жа Лалуэт даже слегла от всего этого. И согласилась выздороветь лишь после того, как г-н Лалуэт был официально отмечен Академией. Лишь тогда она вернула ему некоторую толику своей любви.
Но даже по прошествии многих лет, несмотря на то, что г-н Лалуэт усиленно создавал впечатление (не без помощи жены), что более всего на свете привержен изящной словесности, ужасная тайна, разделявшая и связывавшая супругов, отравляла им все существование.
Меж тем случились эти дела в Академии. Благодаря удивительному стечению обстоятельств г-ну Лалуэту удалось лично присутствовать при последних минутах Максима д’Ольнэ. Г-н Лалуэт не был ни суеверен, ни глуп. Он счел совершенно естественной смерть человека с больным сердцем, который переволновался из-за трагической кончины своего предшественника. И он усмехался в ответ на все услышанные глупости по поводу мести неведомого колдуна, дивясь лишь бестолковости толпы. Но он был весьма сильно удивлен, узнав, что два несчастных случая в одном и том же месте так переполошили умы, что больше не находилось охотников занять кресло монсеньора д’Абвиля. Оставался, правда, Мартен Латуш, еще не снявший свою кандидатуру. И в один прекрасный день г-н Лалуэт сказал себе: «Однако все это занятно! Если никто не хочет сесть в это кресло, потому что боится, то уж меня-то так легко не запугать! Зато как этим можно сразить Евлалию!» (Евлалией звали г-жу Лалуэт).
Поэтому он был заметно раздосадован, когда узнал, что Мартен Латуш как ни в чем не бывало принял известие о своем избрании в роковое кресло. И все же г-н Лалуэт захотел лично присутствовать на церемонии приема. Нельзя точно сказать, что его толкнуло на этот шаг. Надеялся ли он в глубине души, что судьба, порой такая причудливая,