Но в руке великого Лустало оказался зонтик.
– Мой зонтик! – воскликнул г-н непременный секретарь.
– Я вас за язык не тянул! – глухо прорычал ученый. – Ваш зонтик, господин непременный секретарь! Который вы забыли в поезде на обратном пути из Ла Маренна! Мне его принес знакомый проводник, который знает также и вас, поскольку не раз видел нас вместе… Эх, господин непременный секретарь! Эх! – великий Лустало все больше выходил из себя, размахивая зонтиком, который г-н Патар безуспешно пытался перехватить.
– Эх! Эх! И вы еще говорите, что я рассеян! Да никогда в жизни мне не стать таким раззявой, как вы! Забыть свой любимый-разлюбимый зонтик! Зонтик господина непременного секретаря! Но уж я-то о нем и впрямь позабочусь! Как о своем собственном!
И тут ученый с размаху швырнул зонтик через все помещение. Зонтик, многократно кувыркнувшись в воздухе, угодил прямо в бесстрастную физиономию Армана-Жана дю Плесси, кардинала де Ришелье, и разлетелся на кусочки.
Потрясенный этим святотатством, г-н Патар возопил было, но тут лицо великого Лустало сделалось таким ужасным, что крик, готовый сорваться с уст, так там и остался. Застрял подобно некоей возможности – или же невозможности – в горле г-на непременного секретаря.
О, это демоническое, испускающее молнии лицо! Г-н Лустало по-прежнему преграждал им путь, размахивая руками, как Мефистофель в дурном театре, пытающийся убедить публику, будто у него выросли крылья. Что и говорить, поведение для ученого совершенно немыслимое; всякий, случайно увидевший это, расценил бы его как крайне вызывающее чудачество.
Но г-ну Патару и г-ну Лалуэту казалось, что перед ними сам дьявол. Тем временем он на них наступал, а они, соответственно, отступали.
– Ну давайте! Давайте! Шайка воров! – орал он на них с яростью, уничтожавшей их все больше и больше. – Шайка воров! Вам, значит, приспичило спуститься в подвал? Пока меня там не было! Словно какие-нибудь невежи! Или шайка воров! А ведь вас там могли поджарить! И собаки могли вас там сожрать, как пташек! Или поубивать, как мух! Как говорит Дэдэ. Ведь вы его видели – Дэдэ? Шайка воров! Ну-ка, снимите ваши дурацкие очки! Шайка идиотов!
Лустало исходил пеной. Он смахивал ее со рта рукой, равно как и пот со лба так порывисто, что казалось, будто он сам себе дает оплеухи.
– Да снимите же вы свои очки, наконец! (те, разумеется, и не подумали сделать это). Вы себе небось еще и вату в уши натолкали! А? Наслушались Дэдэ? Его бреда? Всю эту дребедень? Что он якобы делает для меня открытия ради куска хлеба? И про Тайну Тота, не так ли? А еще лучи-убийцы и дорогая уховерточка! Безумие! Безумие! Все безумие Дэдэ! Что он еще забыл вам сказать? О, безумец! Безумец… бедный мой, дорогой мой безумец!.. бедный мой, дорогой мой безумец!..
И Лустало, упав на стул, вдруг зарыдал так безутешно, что «те двое господ» испытали от этого не меньшее потрясение. Этот великий мерзавец, мгновение назад казавшийся им самым преступным из людей, неожиданно вызвал у них глубокую, острую жалость. О! Они были весьма озадачены, увидев его плачущим, но приближались с большой опаской, пуще всего оберегая от него свои очки. Лустало меж тем хрипло простонал:
– Бедный мой, дорогой мой безумец… Бедный мальчик… Мой мальчик! Господи… мой сын! Поняли вы, наконец? Мой бедный сын – безумец! Сумасшедший! Очень буйный сумасшедший и очень опасный. Врачи позволили мне оставить его при себе, но лишь как узника… Однажды он схватил за горло маленькую девочку и чуть не задушил… хотел посмотреть у нее в горлышке, почему она так красиво поет… О! Не надо бы об этом рассказывать… Ведь он мой единственный ребенок! Его отнимут у меня! Отнимут! Украдут! Можете все рассказать, чтобы его у меня украли, отняли моего сына! Гнусные воры! Похитители детей!
И он все плакал! Плакал!
Г-н Ипполит Патар и г-н Лалуэт переглянулись, как громом пораженные этим неожиданным открытием. То, что они сейчас услышали, а также искреннее отчаяние, сопровождавшее рассказ, объяснили им все: и странность, и загадочность, и угнетенное состояние человека за решеткой.
Но три смерти?
Г-н Ипполит Патар робко положил руку на плечо великого Лустало, чьи слезы лились, не переставая.
– Мы ничего не скажем! – заявил г-н непременный секретарь. – Но… ведь до нас были еще три человека, которые тоже клялись ничего не говорить… и которые мертвы…
Лустало встал и простер руки, словно хотел объять всю боль и страдание мира…
– Мертвы! О, несчастные! Да поверите вы, наконец, что меня самого это потрясло не меньше, чем вас? Сам рок, похоже, сделался моим пособником! Поймите же: они умерли, потому что были нездоровы! Что я тут могу поделать!
И он вдруг двинулся на г-на Лалуэта.
– Но вы-то! Вы-то, сударь, скажите мне, вы-то здоровы?
Однако, прежде чем г-н Лалуэт успел ответить, в Словарный зал хлынула толпа нетерпеливых коллег, явившихся за г-ном непременным секретарем и за своим героем.
Двор, зал, коридоры Академии наполнились самой оживленной суматохой.
Несмотря на вату в ушах, г-н Лалуэт не упустил ни единого звука в этом трубном гласе славы. Выслушав последнюю исповедь Лустало, он вступил в Бессмертие спокойно и без угрызений совести. Он позволил доставить себя в зал публичных заседаний. Там, у самых его врат, он был на какое-то мгновение задержан давкой и неожиданно прижат нос к носу к самому Лустало. И рассудил, что прежде, чем идти далее, он должен окончательно обезопасить себя; поэтому, склонившись к самому уху ученого, сказал ему:
– Вы спросили, здоров ли я… Благодарю, мое здоровье превосходно. Я искренне верю в то, что вы нам рассказали, но в любом случае весьма желаю вам, чтобы со мной ничего не случилось, чтобы я, не дай Бог, не умер… Я принял меры предосторожности – собственноручно записал все, что мы видели и слышали у вас дома, и эти мои записи незамедлительно будут опубликованы в случае моей смерти.
Лустало с любопытством воззрился на г-на Гаспара Лалуэта, потом ответил ему напрямик:
– А вот и неправда. Вы ведь неграмотный.
Глава 19. Триумф г-на Лалуэта
Г-н Гаспар Лалуэт уже не имел возможности отступить, не нарушив приличий. Его уже заметили из зала. Оглушительное «Браво!» встретило его появление. Вид г-жи Лалуэт,