Но Лустало, в конце концов, быть может, и не вкладывал в свое замечание никакой угрозы? Разве посмеет этот безутешный отец и знаменитый ученый пожаловаться кому-нибудь? Разумеется, нет. Чего же тогда опасаться ему, г-ну Лалуэту? Тем более, в синих очках и с заткнутыми ватой ушами!
Лалуэт выпрямился, милостиво встречая знаки восторга и почитания, сопровождавшие каждый его шаг. Ему хотелось выглядеть таким же горделивым, как древнеримский полководец во время своего триумфа, а заодно и как Артабан [38]. И это ему удалось. Отчасти благодаря синим очкам, которые скрыли остаток беспокойства в его взгляде.
Он увидел неподалеку от себя тихого и очень печального великого Лустало, казалось, витавшего уже где-то очень далеко от торжественного заседания. И г-н Лалуэт сделался вдруг совершенно спокоен. Честное слово – совершенно. И, когда ему было предоставлено слово, он как ни в чем не бывало, начал читать свою речь – степенно, не торопясь, переворачивая страницы одну за другой, словно и в самом деле читал ее. Вся его превосходная память была при нем – такая превосходная, что он «отбарабанивал» свою речь, думая совершенно о другом.
Он думал: «Но как же, в конце концов, великий Лустало догадался, что я неграмотен?»
И вдруг, резко хлопнув себя ладонью по лбу, он вскричал посреди своей торжественной речи:
– Дошло!
На этот неожиданный жест, на этот необъяснимый вскрик публика ответила тревожным ропотом. В едином порыве несказанного беспокойства она приподнялась со своих мест и потянулась к этому человеку, ожидая, что он вот-вот кувыркнется с трибуны… как все предыдущие.
Но, попросту откашлявшись, чтобы прочистить горло, г-н Гаспар Лалуэт объявил:
– Ничего, пустяки! Господа, я продолжаю! Итак, я говорил… я говорил… ах да! Итак, господа, я говорил, что несчастный Мартен Латуш, столь безвременно ушедший от нас…
О! Как он был великолепен, папаша Лалуэт! И как уверен теперь в себе самом! О, совершенно уверен! Он преспокойно разглагольствовал о смерти тех, других, словно сам никогда не умрет… Ему хлопали так, что едва не повылетали стекла. Всех, казалось, охватил приступ лихорадки. Особенно безумствовали женщины. Они так колотили своими маленькими ладошками, что на них лопались перчатки. Они ломали свои веера, испускали пронзительные крики восторга, воодушевления и глубочайшего удовлетворения. Для приема в Академию все это было в высшей степени непривычно. Г-жу Лалуэт поддерживали две верные подруги, и все могли узреть на ее расцветшем лице две мощных, неиссякаемых струи счастливых слез.
Итак, г-н Лалуэт говорил, и говорил хорошо.
Он разгадал мучившую его загадку, и теперь ничто более не могло прервать его речь. Он сопровождал ее красивыми жестами, «играл» голосом, делал эффектные телодвижения.
А вот почему он воскликнул: «Дошло!»
«Дошло, – рассуждал он, – потому что в тот первый день, когда я один ездил в Ла Варенн-Сент-Илер, великий Лустало нагнал на меня такого страху, что я бежал от него совершенно очумелый, будто из Шарантонского сумасшедшего дома…
Едва добежав до вокзала, я тут же прыгнул в парижский поезд. В купе оказалась какая-то дама. И вдруг эта дама принялась вопить, будто ее режут. Это было отдельное купе, без выхода в вагонный коридор. Похоже было, что она меня приняла чуть ли не за убийцу. И чем больше я просил ее успокоиться, тем больше она вопила. На следующей станции она докричалась-таки до проводника, и тот стал мне выговаривать за то, что я сел в купе «только для дам». Он мне показал соответствующую табличку и заявил, что подаст на меня в суд, где мне не поздоровится. По счастью, при мне оказался мой военный билет с пометкой «неграмотен». Только так я и сумел доказать, что не умею читать! Ну вот! Этот проводник, должно быть, тот же самый, что нашел зонтик господина Патара и отдал его Лустало! Он-то, видимо и сказал ему, что в этот раз господин непременный секретарь ехал не один, а с человеком, которого он уже видел раньше и запомнил, потому что тот не умеет читать!
– …Господа! монсеньор д’Абвиль был, как и я, сыном народа…
Именно на этом месте торжественной речи служитель Академии, видимо из новичков (потому что никто из старых служителей не осмелился бы на подобный поступок, слишком уж напоминавший о предыдущих несчастьях) на цыпочках приблизился к трибуне с письмом в руке.
С появлением этого письма всех снова охватило сильнейшее волнение. Все решили, что вновь кто-то шлет соискателю роковое письмо… Тут же раздались выкрики:
– Нет! Нет! Никаких писем! Не вскрывайте! Не вскрывайте! Не дайте ему открыть!..
И послышался душераздирающий крик. Крик г-жи Лалуэт, внезапно почувствовавшей себя дурно.
Г-н Лалуэт повернулся к служителю. Увидел письмо… Понял, что в этом письме его, быть может, подстерегает самый трагический из ароматов… Наконец, услышал вопль отчаяния, слетевший с уст г-жи Лалуэт.
И тогда он, приподнявшись на носках, сделавшись выше ростом, чем был когда-либо, подавляя публику своим несокрушимым духовным величием, указал бестрепетным перстом на роковой письмо:
– Ну уж нет! Только не со мной, – заявил он. – Со мной этот номер не пройдет! Я ведь не умею читать!
Это вызвало целый взрыв радостного восторга. О! Этот, по крайней мере, остроумен: он, видите ли, не умеет читать! Шутка очаровала всех. И триумф г-на Лалуэта стал полным. Коллеги подбегали сотрясать ему руку с бешеным пылом, и торжественное заседание закончилось в припадке великолепного воодушевления.
* * *
Итак, триумф был полным. Тем более полным, что г-н Гаспар Лалуэт в конечном счете остался жив и, не умея читать, смог занять кресло монсеньора д’Абвиля. И не был при этом отравлен тем или иным способом. Письмо, кстати, оказалось адресованным вовсе не ему.
Г-жа Лалуэт пришла в себя и обнаружила своего супруга здравым и невредимым. И он показался ей прекраснейшим из мужчин.
Позже они завели ребенка мужского пола и назвали его Академусом.
* * *
Что касается великого Лустало, то вскоре после описанных событий его