– Ах, господин директор, какая катастрофа! – вскричал г-н Ипполит Патар, воздевая руки к небесам.
– Что же такое случилось, мой дорогой друг? – соблаговолил осведомиться с великим добродушием великий Лустало.
– Как? Вы разве не знаете? Разве господин канцлер вам ничего не сказал? Выходит, мне самому придется объявить вам эту скорбную весть! Максим д’Ольнэ скончался!
– Упокой, Господи, его душу, – промолвил великий Лустало, сохранивший всю свою детскую веру в полной неприкосновенности.
– Скончался, как и Жан Мортимар, прямо здесь, в Академии… произнося свою торжественную речь…
– Ну что ж, тем лучше, – произнес ученый муж с самым серьезным видом. – Прекрасная смерть! – и он безмятежно потер руки. – Вы ради этого меня побеспокоили?
Г-н непременный секретарь и г-н канцлер обескураженно переглянулись. Затем, заметив по рассеянному взгляду великого ученого, что тот думает уже о чем-то другом, отвели его на привычное место. Там они его усадили, дали бумагу, перо, чернильницу, и удалились с таким видом, будто хотели сказать: «Здесь ему будет покойно!»
Потом, устроившись в оконной нише, г-н канцлер и г-н непременный секретарь, бросив взгляд на пустынный двор, поздравили себя с удачной военной хитростью, которую пустили в ход, чтобы избавиться от газетчиков. Накануне вечером было официально объявлено, что после принятия решения о присутствии на похоронах Максима д’Ольнэ, Академия соберется в полном составе лишь через неделю, чтобы обсудить вопрос о новом преемнике монсеньора д’Абвиля, поскольку вопрос этот, несмотря на два успешных голосования, по-прежнему оставался открытым.
Однако журналистов попросту обманули. Выборы назначили на следующий же день после смерти Максима д’Ольнэ, то есть, на тот самый, когда мы проследовали за г-ном непременным секретарем мимо привратницкой в Словарный зал. Попросту говоря, на сегодня. Заботами г-на непременного секретаря каждый академик был предупрежден об этом заранее в частном порядке, и заседание, столь же чрезвычайное, сколь и тайное, должно было начаться через полчаса.
Г-н канцлер шепнул на ухо г-ну Ипполиту Патару:
– А Мартен Латуш? От него есть какие-нибудь известия?
Задав этот вопрос, г-н канцлер в упор посмотрел на г-на непременного секретаря с беспокойством, которое даже не пытался скрыть.
– Ничего не знаю, – уклончиво ответил г-н Патар.
– Как? Вы ничего не знаете?
Г-н непременный секретарь указал на свою нераспечатанную почту.
– Как видите, я еще не вскрыл ни одного письма.
– Ну так вскройте же скорее, несчастный!
– Вы слишком торопитесь, господин канцлер, – сказал г-н Патар с некоторым колебанием.
– Патар, я вас не понимаю!
– Вы слишком торопитесь… узнать, что Мартен Латуш, единственный, кто осмелился выставить свою кандидатуру вместе с Максимом д’Ольнэ, и который, впрочем, знает, что уже дважды был нами отвергнут… так вот, повторяю, господин канцлер: вы слишком торопитесь узнать, что Мартен Латуш, единственный, кто у нас остался, сейчас, быть может, отказывается от кресла монсеньора д’Абвиля.
Г-н канцлер в изумлении вытаращил глаза, потом крепко стиснул руки г-на непременного секретаря:
– О-о, Патар, я вас понимаю…
– Тем лучше, господин канцлер, тем лучше!
– Но тогда… выходит… что вы вскроете вашу почту лишь после того как…
– Вы сами это сказали, господин канцлер. Когда избрание состоится, мы вполне успеем узнать, что Мартен Латуш снял свою кандидатуру. Ах, не слишком-то их много, охотников сесть в Заколдованное кресло!
Едва промолвив эти слова, г-н Патар содрогнулся. Он, непременный секретарь Академии, сказал запросто, как нечто вполне обыденное: «Заколдованное кресло»!
Меж двумя учеными мужами воцарилось молчание. Тем временем снаружи, во дворе, потихоньку собирались какие-то люди, но г-н непременный секретарь и г-н канцлер, поглощенные своими невеселыми думами, не обратили на них никакого внимания.
Наконец, г-н непременный секретарь глубоко вздохнул, а г-н канцлер нахмурился и сказал:
– Вы только подумайте! Какой будет скандал, если в Академии останется только тридцать девять кресел!
– Я этого не переживу, – просто сказал Ипполит Патар. И он был вполне готов сделать то, что сказал.
В это время великий Лустало преспокойно мазал себе нос чернилами, засовывая пальцы в чернильницу, думая, что это его табакерка.
Вдруг дверь с шумом распахнулась и в зал влетел Барбантан, автор «Истории дома Конде», неисправимый роялист.
– Знаете, как его зовут? – закричал он с порога.
– Кого «его»? – спросил г-н непременный секретарь в самом мрачном расположении духа, каждый миг ожидая нового несчастья.
– Да его, конечно! Вашего Элифаса!
– Вот как? Нашего Элифаса?
– Ну, пусть его будет ихнего Элифаса!.. Оказывается, этот самый Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс зовется всего-навсего господин Бориго!
Тут в зал вошли и другие академики. Все они говорили разом и в великом возбуждении:
– Да, да! – повторяли они, – Бориго! Прекрасная госпожа де Битини дала одурачить себя какому-то Бориго! Газетчики так говорят!
– А что тут делают газетчики? Откуда они здесь? – воскликнул г-н Патар.
– Что значит «откуда»? Их полным-полно во дворе. Они знают, что у нас сегодня заседание и утверждают, что Мартен Латуш откажется от кресла.
Г-н Патар побледнел. Потом набрался духу и выпалил:
– Не имею на этот счет никаких известий!
Его забросали вопросами, но он отвечал, правда, без особой убежденности:
– Все это очередная выдумка газетчиков. Я знаю Мартена Латуша… Мартен Латуш не тот человек, что даст себя запугать… Впрочем, мы сейчас же приступим к избранию…
Его прервало появление одного из воспреемников покойного Максима д’Ольнэ, графа де Брэ.
– А знаете, чем он занимался, этот ваш Бориго? – громогласно вопросил он. – Торговал оливковым маслом! А поскольку родом он с окраины Прованса, из долины Карей, то звался сперва Бориго дю Карей!
В этот миг снова открылась дверь, и вошел г-н Реймон де ла Бесьер, старый египтолог, написавший о пирамидах столько толстенных томов, что из них вполне можно было сложить еще одну.
– Под этим именем – Жан Бориго дю Карей, я и узнал его впервые, – сказал он просто.
Приход г-на Реймона де ла Бесьера встретило ледяное молчание. Дело в том, что он был единственным, кто в свое время проголосовал за Элифаса. И именно ему Академия была обязана своим стыдом, что за какого-то Элифаса вообще подали голос. Но Реймон де ла Бесьер был старым другом прекрасной г-жи де Битини.
Г-н непременный секретарь шагнул ему навстречу.
– Дорогой наш коллега, – начал он, – не могли бы вы просветить нас, торговал ли тогда господин Бориго оливковым маслом? Или, может быть, кожей младенцев, или