Раздались смешки. Г-н Реймон де ла Бесьер сделал вид, будто не слышит их. Он ответил:
– Нет. В то время он находился в Египте, где был секретарем Мариет-бея [8], знаменитого последователя Шампольона [9]. Он расшифровывал загадочные тексты, высеченные тысячелетия тому назад в Саккаре [10], на стенах пирамид фараонов пятой и шестой династий. От искал там Тайну Тота!
Высказав это, старый египтолог направился к своему месту. Но его место было занято по рассеянности одним из коллег. Г-н Ипполит Патар, следивший за ним коварным взглядом поверх очков, ехидно спросил:
– Что же вы, мой дорогой коллега? Не угодно ли присесть? Кресло монсеньора д’Абвиля само раскрывает вам свои объятия!
Г-н де ла Бесьер ответил таким тоном, что несколько Бессмертных обернулись:
– Нет! Ни за что я не сяду в кресло монсеньора д’Абвиля!
– Это почему же? – спросил с неприятным смешком г-н непременный секретарь. – Почему это вы ни за что не сядете в кресло монсеньора д’Абвиля? Неужели и вы тоже приняли всерьез весь этот вздор, который болтают о Заколдованном кресле?
– Я не принимаю всерьез никакого вздора, господин непременный секретарь. Но я ни за что не сяду туда просто потому, что мне это не угодно.
Коллега, занявший место г-на Реймона де ла Бесьера, тотчас же освободил его и осведомился вполне пристойно и без тени насмешки, верит ли г-н Реймон де ла Бесьер, так долго живший в Египте и по роду своих занятий глубоко, как никто другой, проникший к истокам Каббалы, в силу заклятий?
– Я далек от того, чтобы отрицать ее.
Это заявление заставило насторожиться всех присутствующих, а поскольку для подготовки к голосованию, ради которого сегодня собралось столько Бессмертных, требовалось еще с четверть часа, то г-на де ла Бесьера попросили объясниться.
Академик, бросив вокруг себя взгляд, сперва убедился, что никто не улыбается, и что даже г-н Патар утратил свой проказливый вид.
Тогда он изрек веско:
– Здесь мы прикасаемся к Тайне. Ибо все незримое, что окружает нас, есть тайна. Современная наука, глубже древней проникшая в суть видимого мира, отстала от нее в постижении Незримого. Сила заклятий незрима, но она, тем не менее, существует. Кто станет отрицать, что существуют удача и неудача? Ведь и та, и другая способны властвовать и над людьми, и над событиями, и над предметами с очевидным постоянством. Сегодня об удаче или неудаче говорят как о некоей неизбежности, против которой ничего нельзя поделать. Но древняя наука за многие сотни веков непрерывных опытов постигла эту таинственную силу и, быть может (я повторяю – быть может!), тот, кто проник в самые глубины сокровенного знания, умеет этой силой управлять. То есть, насылать либо доброе, либо злое заклятие.
Наступила тишина. Все присутствовавшие молча воззрились на Заколдованное кресло.
Через какое-то время г-н канцлер спросил:
– А господин Элифас де ла Нокс и правда проник в Незримое?
– Полагаю, что да, – твердо ответил г-н Реймон де ла Бесьер, – иначе я не голосовал бы за него. Именно подлинное знание Каббалы делает его достойным войти в наше Братство.
И он добавил:
– Каббала, которая, похоже, заново родилась в наши дни под именем Пневматологии, это самая древняя наука и достойна всяческого уважения. Только глупцы способны насмехаться над ней.
И г-н Реймон де ла Бесьер вновь обвел присутствующих взглядом. Но никто уже не смеялся.
Мало-помалу помещение заполнялось. Кто-то спросил:
– А что такое Тайна Тота?
– Тот, – ответствовал ученый, – это изобретатель египетсткой магии. И его тайна – это тайна жизни и смерти.
Послышался насмешливый фальцет г-на непременного секретаря:
– Обладая подобной тайной, наверное очень досадно не быть избранным во Французскую Академию!
– Господин непременный секретарь, – торжественно заявил г-н Реймон де ла Бесьер, – если господину Бориго… или господину Элифасу – зовите его, как вам заблагорассудится – если этому человеку удалось постичь Тайну Тота, на что он притязает… то он приобрел силу бо́льшую, чем у вас и у меня вместе взятых! Умоляю вас верить этому! И уж если со мной случится несчастье сделать его своим врагом, то я предпочту встретить ночью на своем пути шайку вооруженных разбойников, чем его одного средь бела дня с пустыми руками!
Старый египтолог произнес эти слова с такой силой и убежденностью, что произвел настоящую сенсацию. Но г-н непременный секретарь продолжал упорствовать и сказал с суховатым смешком:
– Видимо, сам Тот надоумил его прохаживаться по парижским салонам в фосфоресцирующих одеждах! Ведь он, если не ошибаюсь, председательствовал на собрании пневматистов в каком-то светящемся костюме?
– У каждого, – спокойно возразил г-н Реймон де ла Бэисьер, – у каждого есть свои маленькие причуды и слабости.
– Что вы этим хотите сказать? – неосторожно спросил г-н непременный секретарь.
– Ничего, – загадочно ответил г-н Реймон де ла Бесьер. – Единственно, господин непременный секретарь, позвольте мне удивиться, что насмешки над таким солидным магом, как господин Бориго, позволяет себе самый закоренелый фетишист из всех нас.
– Я?! Фетишист? – возопил г-н Ипполит Патар, надвигаясь на своего коллегу, свирепо выпятив челюсть, словно собирался разом проглотить всю египтологию. – С чего это вы взяли, сударь, что я фетишист?
– Я видел, как вы прикасаетесь к дереву, думая, что этого никто не замечает.
– Я?! Прикасаюсь к дереву? Вы видели, как я прикасаюсь к дереву?
– Да больше двадцати раз на дню!
– Вы лжете, сударь!
Тотчас же кинулись их разнимать. Раздались возгласы: «Полно, господа!.. Господа!..» и: «Господин непременный секретарь, уймитесь!», а также: «Господин де ла Бесьер, эта ссора недостойна ни вас, ни этих стен!»
И все достопочтенное собрание впало в состояние такого лихорадочного возбуждения, которое совершенно не вязалось с обликом Бессмертия. Один лишь великий Лустало, казалось, ничего не видел и не слышал, упорно погружая свое перо в табакерку.
Г-н Ипполит Патар, привстав на цыпочки, высоко задрав голову и буравя своими маленькими глазками старика Реймона, вопил:
– Он окончательно утомил нас этим своим Элифасом – Кукишем-с-маслом! Светлячишком Сент-Эльмовым! [11] Тайбуром-Самодуром! Боригоновым ослом [12]!
Перед этой остротой, столь же неистовой, сколь и неуместной в устах непременного секретаря Французской Академии, г-н Реймон де ла Бесьер сохранил все свое хладнокровие.
– Господин непременный секретарь, – сказал он, – я не солгал ни разу за всю свою жизнь и не собираюсь учиться этому в моем нынешнем возрасте. Не далее, как вчера, перед торжественным заседанием я сам видел, как вы поцеловали ручку вашего зонтика!
Г-н Ипполит Патар буквально взвился в воздух, и понадобились усилия всех собравшихся, чтобы вернуть его на землю и удержать от оскорбления действием