– Нет, я этого не скажу! – ответил без колебаний г-н Ипполит Патар.
– По чести и по совести?
– По чести и по совести!
– Ну так вот, господин Непременник, я не хочу, чтобы он помер!
– Но он не умрет, сударыня!
– Вот-вот, то же самое говорил моему хозяину этот, Максим д’Ольнэ… а сам помер!
– Но это же не значит, что и господин Латуш…
– Как знать! Но уж я-то точно запретила ему туда являться, в эту вашу Академию…
– Но он в нее избран, сударыня!
– Знать ничего не знаю! Раз не явится, значит и не избран. Я и всем газетчикам то же самое сказала, которые сюда приходили… Так что придется держать слово. Не явится он, точно вам говорю.
– Как не явится? Но у нас письма от него…
– Это ничего уже не значит. После того письма, которое он вам вчера написал, никто и слова поперек не скажет. Он его при мне писал, вы его небось уже получить должны были, нынче утром… Он мне сам его читал… Там про то, что не пойдет он в Академию…
– Клянусь вам, сударыня, я не получал его! – вскричал г-н Ипполит Патар.
Бабетта, обдумывая услышанное, некоторое время молчала. Потом заявила решительно:
– Я верю вам, господин Непременник.
– Почта, – как бы оправдываясь, начал г-н Патар, – порой работает неважно…
– Нет, – отвечала со вздохом Бабетта, – нет, господин Непременник. Не то! Вы потому его не получили, письмо это, что он его попросту не отправил!
И она снова вздохнула.
– Он так в нее хотел, в вашу Академию!..
И грозная Бабетта заплакала.
– Ох, принесет она ему несчастье… ох, принесет!..
И она продолжала сквозь слезы:
– Я вот все о чем думаю… Предчувствие у меня такое… а оно, знаете ли, не обманывает… Сами рассудите, господин Непременник, ведь неспроста это будет, коли он помрет, как те двое… Правда ведь? Так не дайте же ему помереть, не заставляйте его хоть слово это похвальное читать, как остальных!
– Но это невозможно! – возразил г-н Патар, глаза которого тоже увлажнились. – Совершенно невозможно! Кто-то обязательно должен произнести речь в честь монсеньора д’Абвиля!
– Мне-то что, – всхлипывала Бабетта, – мне-то все равно… А вот он, бедняга, только о том и думает, как бы получше его написать, это слово похвальное вашему д’Абвилю! Злости в нем ни на грош нету! Ох, доконает оно его, это похвальное слово… Да разве это его остановит? Ему бы лишь в Академию вашу попасть! Но у меня предчувствие, говорю вам…
Внезапно Бабетта оборвала свои причитания.
– Тс-с! Тише! – прошептала она.
Она яростно уставилась на тротуар под окнами. Г-н непременный секретарь проследил ее взгляд и заметил прямо под фонарем напротив дома… шагающий ящик! Только теперь кроме маленьких ножек у него была еще и голова!.. Странная голова – лохматая, заросшая дикой бородой, она едва виднелась из-за огромного ящика.
– Шарманщик… – прошептал г-н Ипполит Патар.
– Игрец! – тихонько выдохнула Бабетта, для которой все уличные музыканты были «игрецами». – Ей-богу, тот самый! Вернулся! Думает, что мы уже спим. Да тише вы, не возитесь!
Она так разволновалась, что стало слышно, как колотится ее сердце.
– Поглядим сейчас, что он затевает, – пробормотала она сквозь зубы.
Тем временем шагающий ящик никуда не шагал. Его лохматая и бородатая голова не отрываясь смотрела прямо в сторону г-на Патара и Бабетты, но, конечно же, не могла их видеть.
Голова эта была покрыта столь буйной растительностью, что невозможно было различить ни одной черты лица. Лишь глаза выделялись – живые и проницательные.
Г-н Ипполит Патар подумал про себя: «Где-то я их уже видел, эти глаза».
И он еще больше встревожился, хотя для этого ему уже не нужны были никакие новые события. Обстоятельства сами по себе были пугающими, ненадежными и таинственными, а тут еще угол темной кухни с зарешеченными окнами, да речи старой служанки, растревожившие ему сердце… Все правда, все правда! Он сгоряча ответил, что обе смерти были естественными. А вдруг этот третий тоже умрет? Какая ответственность падет тогда на него, непременного секретаря! Не говоря уж об угрызениях совести.
И сердце г-на непременного секретаря застучало так же сильно, как и у Бабетты.
Но что все-таки делала на пустынном тротуаре эта лохмато-бородатая голова, торчащая из-за шарманки? Почему еще совсем недавно этот ящик так странно вышагивал, то показываясь, то исчезая, и почему вернулся после того как был изгнан? (Ведь очевидно же было, что именно за ним гналась недавно старая Бабетта со всеми пылом и скоростью, доступным ее калошам). Но почему этот ящик опять вернулся под фонарь? Зачем он теперь торчал там со своей дремучей бородой и таращась на них маленькими, моргающими глазками? «Посмотрим, что он затевает», – сказала Бабетта.
Но он ничего не затевал, только смотрел.
– Погодите! – прошептала служанка. – Погодите!..
И она с тысячей предосторожностей стала прокрадываться к выходу из кухни. По-видимому, она решила возобновить охоту… Ах, какая она все-таки была храбрая, несмотря на все свои страхи!
Г-н непременный секретарь на какое-то мгновение отвел глаза от неподвижного ящика, чтобы последить за продвижением Бабетты. Но когда снова выглянул на улицу, ящик куда-то исчез.
– О, – сказал он. – Его уже нету. Ушел.
Бабетта вернулась к окну и тоже выглянула наружу.
– Нету! – простонала она. – Я из-за него тут со страху помру! Ну, попадись он мне, уж я ему бородищу-то повыдергаю!
– А что ему нужно? – растерянно спросил г-н непременный секретарь.
– А это вы сами у него и спросите, господин Непременник! Сами и спросите! Да только не дает он к себе подойти… прямо как привидение. Да и боюсь я… Я ведь, знаете, из Родеза, а у нас там всем известно, что игрецы – не к добру.
– Ах! – воскликнул г-н Непременник, прикасаясь к ручке своего зонтика. – Почему?
Бабетта, перекрестившись, прошептала чуть слышно:
– Хромуша…
– Что? Какая хромуша?
– Этот Хромуша набрал игрецов и велел им играть свою музыку на улице, чтобы не слышно было, как он с дружками убивает бедного господина Фюальдеса [15]… Это ж все знают. Так-то вот, господин Непременник.
– Да, да… я знаю… как же… дело Фюальдеса! Но я