Сзади него что-то загрохотало…
Чей-то гневный голос…
– Опять ты! Опять ты! Вот я тебя сейчас взгрею!
Г-н Ипполит Патар вжался в стену, обессиленный, на подгибающихся ногах, не способный испустить даже слабый вскрик… Над его головой взметнулась какая-то палка, видимо, ручка от метлы…
Он закрыл глаза, принося свою жизнь в жертву Академии.
И снова открыл их, удивляясь, что все еще жив. Ручка от метлы, вращаясь в воздухе, удалялась, сопровождаемая шумом развевающихся юбок и стуком калош по тротуару.
Выходит, эта метла, эти крики, угрозы предназначались вовсе не ему? Он перевел дух.
Но откуда взялось новое видение?
Г-н Патар обернулся. Дверь позади него была приоткрыта. Он подтолкнул ее и вошел в какой-то коридор, ведущий во внутренний дворик, где, казалось, все сквозняки назначили друг другу свидание. Он очутился в доме Мартена Латуша.
Задолго до того г-н Патар навел справки. Он знал, что Мартен Латуш – старый холостяк, которого ничто на свете, кроме музыки, не интересовало. Жил он со старой экономкой, которую терпеть не мог. Экономка эта была сущим тираном, и о ней говорили, что она изрядно портит жизнь бедняге. Но зато она была ему так предана, что и описать нельзя, и когда тот хорошо себя вел, баловала его, как ребенка.
Мартен Латуш переносил эту преданность с кротостью мученика. Ведь и великий Жан-Жак познал испытания подобного рода, что, однако, не помешало ему написать «Новую Элоизу» [14]. Вот и Мартен Латуш, несмотря на ненависть своей Бабетты к духовым инструментам и вообще ко всему, из чего можно извлечь мелодию, умудрился с большой дотошностью написать пять томов «Истории музыки», удостоившейся во Французской Академии самых высоких похвал.
Г-н Ипполит Патар остановился в коридоре перед самым выходом во дворик, уверенный, что только что сподобился видеть и слышать ту самую жуткую Бабетту.
И он имел все основания полагать, что она скоро вернется.
Обуреваемый этими предчувствиями, он стоял ни жив ни мертв, не решаясь кликнуть хозяина из страха разбудить сердитых соседей, равно как и спуститься во двор, чтобы ненароком не свернуть себе шею в потемках.
Впрочем, терпение г-на непременного секретаря вскоре было вознаграждено. Снова послышался стук калош, и входная дверь с грохотом затворилась.
И сразу же какая-то черная масса наткнулась в темноте на робкого посетителя.
– Кто тут?
– Это я… Ипполит Патар… из Академии, непременный секретарь… – отозвался дрожащий голос.
(О, Ришелье!..)
– Чего вам надо?
– Господина Мартена Латуша…
– Нету его здесь. Ну да ладно уж… входите… скажу вам кое-что.
И г-на Ипполита Патара втолкнули через открывшуюся под сводом дверь в какое-то помещение.
Бедный непременный секретарь смог заметить при свете коптилки, стоявшей на грубо сколоченном столе из некрашеного дерева целую батарею кухонной утвари у стены и догадался, что попал на кухню.
Позади него хлопнула дверь.
А впереди возник чудовищный живот, покрытый клетчатым фартуком, и два кулака, упершихся в необъятные бедра. Причем один из этих могучих кулаков все еще сжимал ручку от метлы.
Поверх всего этого из темноты прогремел хриплый голос, навстречу которому г-н Ипполит Патар не осмеливался поднять глаза:
– Так вы его убить хотите?
Это было сказано со своеобразным аверонским выговором, поскольку Бабетта, как и Мартен Латуш, была родом из Родеза в Авероне.
Г-н Патар не ответил, но вострепетал.
Голос повторил:
– Ну-ка, скажите, господин Непременник, вы его убить хотите?
«Господин Непременник» энергично замотал головой в знак отрицания.
– Нет, – наконец осмелился он вымолвить, – нет, сударыня, я не хочу его убить… Но я бы очень хотел с ним повидаться.
– Ну ладно, господин Непременник, увидите вы его… В общем-то, вы похожи на честного человека, чего уж там… Ладно, вы его увидите, тут он. Только для начала надо мне вам сказать кое-что… Для того и затащила вас в свое хозяйство, уж извините.
И грозная Бабетта, отставив, наконец, свою ручку от метлы, поманила г-на Ипполита Патара в угол, к окну, где для каждого из них нашлось по стулу.
Но, прежде чем усесться, Бабетта спрятала светильник за камином, после чего уголок, в который она затащила «господина Непременника», погрузился в кромешную тьму. Она вернулась на свое место и слегка приотворила один из внутренних ставней, закрывавших окно. Сквозь прутья оконной решетки просочилась малая толика мутного света от одинокого уличного фонаря напротив и мягко осветила лицо Бабетты.
Г-н непременный секретарь смог теперь рассмотреть это лицо и немного успокоился, поскольку все предосторожности, принятые старой служанкой, не могли не заинтриговать его, а отчасти и встревожить. Это лицо, при определенных обстоятельствах неизбежно вызывавшее опасения, в данную минуту выражало какую-то сострадательную мягкость и, в общем, располагало к доверию.
– Господин Непременник, – сказала Бабетта, усаживаясь напротив академика, – вы моим повадкам не очень-то удивляйтесь. Я вас сюда, в самую темень затем посадила, что надо мне подстеречь этих игрецов… Но сейчас не об том речь… сейчас я вам сказать хочу кое-что… – и в ее хриплом голосе послышались слезы. – Вы что, убить его хотите?
Говоря это, Бабетта взяла своими ручищами руку г-на Ипполита Патара, который не отнял ее, странно взволнованный этим печальным южным выговором, который, казалось, достигал самого сердца, завернув по пути в Аверон.
– Послушайте, – продолжала Бабетта, – я вас прошу, господин Непременник, я вас от всей души прошу, скажите мне по чести да по совести, как судьи говорят: сами-то вы верите, что те двое попросту взяли да померли? Ответьте мне, господин Непременник!
От этого вопроса, которого он никак не ожидал, г-н «Непременник» почувствовал легкую дурноту. Но после некоторого молчания, которое наверняка показалось Бабетте весьма торжественным, он ответил окрепшим голосом:
– По чести и по совести… да. Я считаю, что обе эти смерти были вполне естественными.
Опять настало молчание.
– Господин Непременник, – произнес серьезный голос Бабетты, – вы, может, мало подумали?
– Сударыня, врачи утверждают…
– Врачи частенько ошибаются, сударь… По правде, я и сама это видела. Подумайте-ка об этом еще разок, господин Непременник. Послушайте, что я вам скажу: этак запросто не помирают, вот так, враз, на одном и том же месте, говоря одни и те же слова, оба, один через пару недель после другого – без того, чтобы это кто-то не подстроил! Неспроста это, ох неспроста!
Бабетта в своей речи, более выразительной, чем правильной, сумела восхитительно точно обрисовать ситуацию. Г-н непременный секретарь был сражен.
– Так вы, стало быть, полагаете… – начал было он.
– Я полагаю, – оборвала его Бабетта, – что этот Элифас, или как его там – грязный колдун! Сказал ведь, что отомстит, вот и