Контузия не прошла бесследно. Если с юности Петров слышал только одним ухом, то сейчас он почти оглох.
Как раз в эти дни Рудольф Бершадский привез рукопись для журнала “Огонек” и обратным адресом указал свой гостиничный номер. Однажды часа в два ночи кто-то громко постучал в дверь. Бершадский быстро, по-военному, оделся и крикнул: “Входите”. Но никто не вошел и даже не откликнулся. Рассерженный ночной шуткой, Бершадский распахнул дверь. Коридоры в гостинице освещались едва-едва. В свете слабенькой лампочки он увидел “высокого человека в военной форме, который, наклонив к двери голову, прислушивался. Бросилось лишь в глаза, что человек этот был очень аккуратно, по-воински подпоясан – ни складочки спереди на гимнастерке”.
Высокий военный первым начал разговор: “Извините, вы, наверно, кричали: «Войдите!» Но я недавно контужен… Впрочем, что же я не представился? Давайте знакомиться. Вы Бершадский? А я Петров”. [1595]
В конце мае или начале июня 1942-го, вскоре по возвращении Петрова с фронта, к нему в номер зашел Борис Ефимов. Он тоже жил и столовался в “Москве”. Петров был болен, а “вокруг него суетилась Варя, его милая подруга”. [1596]
Весьма неожиданное сообщение. Петров был известен всем как верный муж, без памяти влюбленный в жену.
Свидетельство Ефимова – единственное в своем роде. Опубликовано оно в книге “Десять десятилетий”, напечатанной к столетию художника-карикатуриста. Прошла целая эпоха. Мог Борис Ефимович напутать что-нибудь? Что имел он в виду, когда называл Варю “милой подругой”? [1597]
Кто была эта Варя – неизвестно.
Но одно – несомненно точно: судя по письмам, Петров вовсе не собирался разводиться с женой и мечтал вернуться к семейной жизни, как только окончится война.
Кто вы, товарищ Петров?
“В. Катаев – не столько бесчувственная скотина, сколько испорченный дурак, развращенный другой – очень расчетливой скотиной, своим братом” [1598], – записал в дневнике Всеволод Иванов. Пожалуй, это самое злое высказывание о братьях Катаевых. Валентина Петровича не любили очень многие. А вот о Петрове никто так не отзывался.
Судя по дневниковым записям, Иванов видел в Евгении Петровиче расчетливого карьериста: “Е. Петров зажил славно, всё точно рассчитал” [1599]. Даже гибель Петрова не сделает Всеволода Иванова добрее или снисходительнее: “…я его знал хорошо, и покойный был если и идейный, то преимущественно своего устройства. Странно, но все, кто умеет и страстно хочет устроить свою жизнь советским, легальным способом или же обычным буржуазным, то от страсти своей погибают”. [1600]
Занятно, что упрекает Петрова в стяжательстве человек чрезвычайно успешный. У Всеволода Иванова были и квартира в Лаврушинском переулке, и дача в Переделкино. Он давно жил, нужды не зная.
Муля Гуревич, как мы помним, считал Петрова страстным патриотом и убежденным коммунистом. По его словам, Петров “всю войну вел себя замечательно. <…> Он – один из самых искренних, прямолинейных людей. Очень интеллигентный, подлинно мужественный. Никакой погони за карьерой. Всегда относился к людям по их подлинной ценности. <…> Редкость среди многих и многих литераторов. <…> действительно гармоничный человек”. [1601]
Маленький Женя Катаев был скрытен и лукав. Взрослый Евгений Петров не был ни наивен, ни простодушен. Катастрофическое начало войны не могло не отразиться и на нем. Тот же Всеволод Иванов утверждал, что Петров в 1941-м не верил Сталину. Называл его Усачом, и “в голосе его звучала уверенность, что у Сталина ничего, кроме усов, не осталось”. [1602] Удивительно для всегда осторожного Петрова. Однако разочарование в Сталине никак не сказалось на его патриотизме. Он был по-прежнему трудолюбив, исполнителен, жил и боролся во имя победы. Воевал – за Родину, не за Сталина.
Можно верить или не верить словам, но, когда Всеволод Иванов читал в Ташкенте Розанова и Бальзака и зло отзывался об окружающих, Евгений Петров регулярно ездил на фронт.
…В конце ноября войска группы армий “Центр” подошли совсем близко к Москве. Заняли Можайск, Истру, Солнечногорск. Петров выезжал на самые опасные участки фронта, в том числе на Волоколамское шоссе. Писал об этом легко, избегая излишнего пафоса. Хорошо, мол, быть военным корреспондентом в самые страшные дни обороны Москвы.
В восемь утра Петров садился в машину и ехал на фронт. А в девять его останавливал “выскочивший откуда-нибудь из-за сугроба красноармеец в маскировочном халате, махал винтовкой и с грозным весельем кричал на шофера.
– Ну, куда? Куда тебя занесло, ворона? К немцам захотелось?” [1603]
Петров вручал красноармейцу свежий номер газеты и приказывал водителю повернуть на ближайший командный пункт.
Во время одной из таких поездок, как раз на Волоколамском шоссе, Петров попал под минометный огонь, и ему “прищемило пальцы дверью фронтовой «эмки», выкрашенной белой защитной краской зимнего камуфляжа: на них налетела немецкая авиация, и нужно было бежать из машины в кювет”. [1604]
6 декабря Красная армия начала под Москвой контрнаступление, которое будет продолжаться до самой весны. И Петров преодолевал теперь, вместо прежних 30–40 километров, 100 и больше – а немцы, отступая, минировали дороги. Меломан Петров побывал в Клину, только что освобожденном, оставил описание музея Чайковского, пострадавшего от немецких оккупантов. Участвовал в допросах пленных. Писал для Совинформбюро, для американского агентства NANA, для “Известий”, для “Правды” и “Огонька”. В удостоверениях значится уже не “интендантом I ранга”, а “старшим батальонным комиссаром”. Это тот же самый чин подполковника, но сменился род войск.
Петров сохранял старые связи и с Политуправлением Красной армии, которым снова (с 21 июня 1941 года) руководил Лев Мехлис. Именно там Петрову выдали оружие – револьвер системы Нагана. Во время одной из командировок на Западный фронт Петрову подарили трофейный немецкий автомат (пистолет-пулемет МР-40), и Евгений Петрович охотно демонстрировал его своим гостям и знакомым.
В конце апреля 1942 года “Правда” отправила Петрова корреспондентом на Карельский фронт и Северный флот. [1605] Вместе с Петровым ехал Константин Симонов, который оставил воспоминания о старшем товарище.
Сначала поездом добрались до Архангельска. Город выглядел грязным, запущенным, у пристаней свален мусор. [1606] И Евгений Петрович уже обдумывает, как бы навести в городе порядок. Для начала собрался написать фельетон в местную газету, но времени не хватило: на рассвете следующего дня они с Симоновым покинули Архангельск.
Советские военкоры ехали на самый северный участок фронта – в Заполярье, западнее стратегически важного Мурманска. Благодаря теплому Гольфстриму Баренцево море у Мурманска не замерзает даже полярной ночью, и потому именно