28 апреля 1942-го Красная армия начала контрнаступление в Заполярье. Вероятно, о нем и должны были написать Симонов и Петров. Контрнаступление не удалось. Сил не хватило. Позиции немецких горных егерей были укрыты гранитом, замаскированы валунами. В воздухе господствовала немецкая авиация. Но решающую роль сыграла природа. В первых числах мая на севере Кольского полуострова начались сильнейшие снегопады и метели. За четыре года его службы в Заполярье, пишет фронтовик Валериан Соколов, не было “такого обильного снегопада, такого жестокого бурана. <…> Пурга заметала лощинки, выемки. После нее трудно было определить, где раньше проходили дороги: вокруг простиралась волнистая белая скатерть”. [1607]
Наступать в таких условиях стало невозможно.
И Петров, и Симонов писали не о военных успехах, но о военных буднях, об особенностях войны в заполярной лесотундре, среди гранитных скал, где даже окопы не выкапывали, а возводили из камней.
Петрову было тогда 39 лет, Симонову – всего 27. Петров показался ему уже немолодым человеком, дорога в штаб через скалы давалась ему нелегко: “На подъемах он задыхается – дает себя знать не особенно здоровое сердце”, – замечает Симонов. К тому же молодой поэт был в телогрейке, а Петров носил тяжелую шинель, да и сумка Петрова весила больше. Симонов предложил свою помощь, но Евгений Петрович отказался: “Пыхтя и отдуваясь, Петров все-таки сам с «полной выкладкой» добирается до штаба”. [1608]
Петров тоже вспоминал эти дороги: “Мы долго идем в гору, скользя по подтаявшей дороге. Иногда, желая сократить расстояние до вершины, мы идем напрямик – и проваливаемся в снег до бедер. Иногда мягко ступаем по обнажившимся от снега островкам земли, покрытой сухим, пружинящим мхом. Он зеленоватый с небольшой желтизной”. [1609] Зарисовка живая, будто Петров начал брать уроки у своего старшего брата.
Наконец, вместе с подполковником, корректировавшим огонь нескольких зенитных батарей, они поднялись на вершину горы, где у советских артиллеристов был наблюдательный пункт. Симонов называет ее горой Зубец, но в мемуарах фронтовика Валериана Соколова описана очень похожая высота Пила. Там тоже был наблюдательный пункт. Может быть, это одна и та же вершина? “Если на высоту смотреть снизу, то на фоне неба четко выделяются несколько зазубрин, очень напоминающих зубья пилы. <…> С вершины ее хорошо просматривался передний край обороны противника, проходивший по высотам Мясорубка и Верблюд”. [1610]
Немцы обнаружили советских наблюдателей и открыли артиллерийский огонь. Подполковник отдал приказ подавить немецкую батарею, а корреспондентам посоветовал спуститься с горы, уйти в безопасное место. Петров отказался: “А для чего же мы шли? <…> Мы же для этого и шли”. Симонов увидел в его глазах “то же самое выражение азарта, какое было у подполковника”. “Я понял, – продолжает Симонов, – что Петров чувствовал себя в эту минуту артиллеристом. Ему посчастливилось присутствовать при артиллерийской дуэли, и он не мог уйти отсюда, потому что ему было очень интересно”. [1611] Даже когда немцы взяли их в “вилку” – выстрел справа, выстрел слева, следующий должен быть по ним, – Петров не испугался. Он шутил. И это был не нервный смех, он не бодрился, подчеркивает Симонов.
“Любой час, проведенный на фронте, никогда не казался ему потерянным временем”. “Война занимала все его мысли. И он любил говорить о ней”. [1612] Симонов вполне понимает Петрова, он и сам – человек войны.
Перед отъездом военкоры встретились с экипажем подводной лодки, которая только что вернулась из похода. После дружеского застолья молодой моторист повел Петрова в свой отсек, долго показывал ему каждую трещину и вмятину подлодки. Петрову было не очень интересно, но он терпеливо выдержал экскурсию, и потом объяснил Симонову: “Конечно, мне незачем было смотреть все эти вмятины. Но этому парню так хотелось показать их мне непременно все и рассказать о том, как они пережили эти последние кошмарные сутки. Разве я мог его торопить?” [1613]
Интеллигент на войне, но очень смелый интеллигент.
…Казалось, Петрова ждал тот же удивительный творческий взлет, который был на Великой Отечественной у Александра Твардовского, Константина Симонова, Ильи Эренбурга. Но муза Петрова была веселой, не подходила она для войны. Петров и прежде писал военные очерки, но получались они у него какими-то плоскими, плакатными, ходульными. Так было и в 1925-м, когда он впервые служил в армии, и в 1933-м, когда писал к 23 февраля для “Правды”. Да и “правдинский” очерк о Финской войне никак не отнести к шедеврам прозы или публицистики. А вот его фронтовые очерки 1941–1942-го – совсем другие, а ведь Петров сочинял их в спешке, часто – в пути, в лучшем случае – в гостинице. Их читать как-то легко, даже приятно. И война почему-то отходит на второй план. Лучший эпизод его очерка “Записки о Заполярье: май на Мурманском направлении” – описание быта зенитной батареи. Зенитчики подобрали небольшую собачку, большого толстого и апатичного кота и даже приручили северного оленя Лёшку. Лёшка приобрел собачьи повадки – и повсюду ходил за артиллеристами. Кот целыми днями грелся возле железной печки, а если печка в землянке гасла, мяукал и будил дневального, чтобы тот подбросил дров.
Собачка очень нервничала во время обстрелов и бомбежек, а кот совершенно спокойно уходил в землянку, брезгливо отряхнув лапки. Лёшка стоял неподвижно – “не олень, а памятник оленю”.
После отбоя “олень поднял голову и обвел всех повеселевшими телячьими глазами.
Из землянки медленно вышел кот. Он зевнул и, выбрав местечко посуше, растянулся на солнышке.
И только собачка никак не могла успокоиться. Она бегала от орудия к орудию, обнюхивала людей. Потом улеглась неподалеку от кота, закрыла глаза и сделала вид, что дремлет. Но <…> и во сне она не могла успокоиться, рычала и повизгивала. Вероятно, ей снились пикирующие бомбардировщики”. [1614]
Написано замечательно, но военная публицистика как-то незаметно переходит в лирическую прозу. Так случалось и с другими очерками Евгения Петровича.
Важная задача военной пропаганды – воспитать ненависть к врагу. И вроде бы Петров тоже этим занимался – но как? Вот один из очерков Петрова, “Учитель музыки”. Написан в марте 1942-го, по впечатлениям от разговора с пленным немцем. Немец оказался профессиональным музыкантом, преподавателем консерватории Рейнгардом Райфом. Петров завел с ним разговор о музыке и выяснил, что пленный знает почти исключительно немецких композиторов и музыкантов. Французской музыки