В 1989-м вышла книга [220] Феликса Зинько, посвященная истории одесской ЧК. Книга апологетическая, и названо в ней имя агента, внедренного к заговорщикам на маяке, – Марк Штаркман, восемнадцатилетний чекист-комсомолец.
Именно этот Марк Штаркман, как выяснил одесский литературовед Сергей Лущик, допрашивал Валентина Катаева в “шикарном кабинете с кожаной мебелью”. Это у него были лошадиные глаза и “молодое неразборчивое лицо. Уже не мальчик, но еще и не вполне молодой человек. Юноша, носатый. <…> На громадном письменном столе возле локтя кольт, источающий запах смазки”. [221]
Версия о Катаеве-заговорщике появилась, когда архивы госбезопасности оставались закрыты. В России они и сейчас малодоступны. Но документы Одесской ЧК остались на территории Украины. Недавно украинское государство, демонстративно разорвав с традициями СССР, открыло фонды ЧК и ГПУ, которые хранятся в архивах Службы безопасности Украины. Эти фонды начала изучать Алёна Яворская. Ее публикации в альманахе “Дерибасовская – Ришельевская”, в научном сборнике “Дом князя Гагарина” и статья Тины Катаевой, внучки писателя, в московском журнале “Юность” изменили всё. Теперь мы знаем подлинную историю, хотя не все ее страницы сохранились.
Из архивов одесской ЧК
ЧК в Одессе возобновила свою работу уже 10 февраля 1920 года, на третий день после возвращения большевиков. Сначала создали Временную следственную комиссию. [222] Ее возглавил товарищ Северный, он же Борис Юзефович, скрывавшийся при деникинцах в большевистском подполье Одессы. Естественно, он и в ЧК опирался на своих товарищей-одесситов. Но Москва была недовольна результатами их работы. Одесских чекистов подозревали в кумовстве, в том, что они недостаточно жестко борются с бандитами и контрой. Юзефовича сместили с должности, а на его место прислали целую команду иногородних чекистов. Именно они в апреле 1920-го воссоздали Одесскую губчека. Начальник – Станислав Францевич Реденс, по происхождению поляк, по занятиям профессиональный революционер, был личным секретарем Дзержинского. [223] В Одессу Реденс прибыл с молодой женой Анной Аллилуевой, сестрой Надежды Аллилуевой, жены И. В. Сталина. В мае 1920-го Станиславу Францевичу исполнилось 28 лет.
У Реденса было два заместителя: латыш Леонид Заковский (он же Генрих Штубис) и еврей Макс (Мендель) Дейч. Именно он будет прототипом Макса Маркина из повести “Уже написан Вертер”.
Заметной личностью был еще один руководящий чекист – Владимир Иванович Яковлев [224], русский по происхождению. Он расстрелял даже собственного отца, мать повесилась. А начинал Яковлев свой трудовой путь в печально известной Киевской ЧК, где его начальником был Петро Дегтяренко, украинец.
Я намеренно называю национальность чекистов, чтобы развеять миф о якобы еврейском составе ЧК. Разумеется, и евреев было немало, но в целом этнический состав ЧК, как и партии большевиков, был смешанным, интернациональным.
Работы чекистам было немерено. На одесских улицах бандиты грабили и буквально раздевали прохожих донага. Город не отвык от рыночной экономики, и в Одессе осталось много торговцев и маклеров, которых большевики объявили спекулянтами, превратив древнюю и почтенную профессию в еще один вид преступности. Немало было и “неблагонадежных элементов” – людей, враждебно настроенных к новой власти. Встречались и настоящие шпионы. “Вообще, в этот период в Одессе действовали тринадцать иностранных разведок” [225], – пишет Феликс Зинько. Тринадцать? Сомнительно. [226] А вот страх перед польскими и белогвардейскими агентами понятен и объясним. В апреле польская армия развернула наступление на Киев, в Крыму набиралась сил армия барона Врангеля. В Одессе хорошо помнили блестящую прошлогоднюю десантную операцию белых. Так что у большевиков были все основания опасаться и мятежа, и белогвардейского подполья.
Однако никаких следов “заговора на маяке” не было найдено. Сохранились протоколы заседаний Одесской губернской чрезвычайной следственной комиссии. Виктор Фёдоров и Сергей Хрусталёв, начальник прожекторной станции, действительно были арестованы и осуждены, но не за участие в каком-либо заговоре, а за какую-то “контрреволюцию”. В чем именно она заключалась, неясно. Но оба получили по три года “принудительных работ” в лагере. Это легкое по тем временам наказание: участников заговора обычно расстреливали.
А вот братья Катаевы были арестованы именно по страшному, подрасстрельному делу о белогвардейской контрреволюционной организации, работавшей на польскую разведку. Только с маяком она никак связана не была, в документах маяк не упоминается. Катаевы и Фёдоров проходили по совершенно разным делам.
В 1919–1920 годах чекисты уже использовали метод, к которому будут прибегать и во время Большого террора: уделять особое внимание людям с “дурным” социальным происхождением и всем, кто “запятнал” себя участием в контрреволюционной деятельности. В 1919-м брали в заложники представителей бывших “эксплуататоров”, дворян и буржуазию. Так был арестован поэт и переводчик Александр Биск. Его спасла жена: принесла в ЧК книгу его переводов Рильке, доказав, что ее муж – поэт, а не буржуй. Биска выпустили, и он сумел эмигрировать. Катаеву же в 1920-м некуда было деваться. Он и в самом деле служил в белой армии, не уклонился, как уклонялись десятки тысяч бывших царских офицеров. В 1919-м приказал своим подчиненным сдаться в плен – за такое не могли не арестовать. Да и для расстрельного приговора по тем временам оснований больше, чем достаточно.
А Женю Катаева вообще мало кто знал. В 1920-м ему семнадцать лет. На фотографии перед нами красивый, худощавый молодой человек. В это время он, очевидно на допросе, изменил год рождения: вместо 1902-го назвал 1903-й – у несовершеннолетнего выше шанс уцелеть. Что он делал, о чем он думал, мы никогда не узна́ем. Женю арестовали просто как брата Валентина: тогда арестовывали целыми семьями.
Вот герой “Вертера” под охраной идет с допроса и сталкивается в коридоре со “знаменитой Венгржановской”, “самой красивой гимназисткой в городе” [227], которую ведут на допрос. Анна Брониславовна Венгржановская, двадцати трех лет, арестована как польский резидент и шпионка, которая снабжала заговорщиков “деньгами, получаемыми из Варшавы” [228]. Ее мать Мария Викторовна (59 лет) – как “хозяйка явочной квартиры”, сестры Мария (26 лет) и Елена (18 лет) – как “бывшие в курсе дел и помогавшие работе организации” [229]. Дядя, Климентий Аркадьевич (61 год), – как “родственник шпионки, бывший в курсе всех дел организации” [230].
Террор был не тотальный, а точечный. Чекисты руководствовались не правом (советского права еще не было), а “революционной совестью”. “Впечатление, что безумный фокусник безразлично тасовал колоду человеческих судеб. На всех пятнадцати страницах протокола полная неразбериха – винегрет из разнородных по составу преступления дел