“Вы – злы, завистливы, честолюбивы. <…> Ведь если я с вами говорю после всего того, что вы натворили, то, значит, у меня пересиливает к вам чувство хорошее” [210], – говорил ему Бунин. Катаев вынес и это. Он и позднее будет отзываться об учителе с почтением.
Казалось, Бунин неплохо знал своего ученика. Наведавшись в дом Катаевых, “скользнул взглядом по офицерской шашке «за храбрость» с аннинским красным темляком, одиноко висевшей на пустой летней вешалке” [211], и усмехнулся. В одном из разговоров, в августе или сентябре, заметил, что Катаев не годится для войны. Однако уже во второй половине сентября Валентин снова в строю, командует одной из орудийных башен бронепоезда “Новороссия”.
Воюет прапорщик Катаев на правобережной Украине. “Каждый день мы в боях и под довольно сильным артиллерийским обстрелом. Но Бог пока нас хранит. <…> Я исполняю свой долг честно и довольно хладнокровно и счастлив, что Ваши слова о том, что я не гожусь для войны, – не оправдались. Работаю от всего сердца. Верьте мне. Пока мы захватили 5 станций. Это значительный успех”. [212]
Не сомневаюсь в искренности Катаева. Но Бунин был прав: Катаеву чужда война. Ему очень скоро “Надоело мотаться по станциям // В бронированной башне своей”. [213]
Ни крестом, ни рубахой фланелевой
Вам свободы моей не купить.
Надоело деревни расстреливать
И в упор водокачки громить.
В январе 1920-го на станции Жмеринка его свалил сыпной тиф. Тогда вся правобережная Украина была охвачена эпидемией. В холодных, неотапливаемых госпиталях, почти без врачебной помощи умирали тысячи людей. К счастью, товарищи эвакуировали Катаева с Подолья в родную Одессу.
“В темноте толклись зеленые созвездия стрелок и в смятении кричали кондукторские канареечные гудки. Железо било в железо. Станции великолепными мельницами пролетали мимо окон на электрических крыльях”. [214]
Вспоминая свои тифозные галлюцинации, Катаев напишет один из лучших своих ранних рассказов – “Сэр Генри и чёрт”. В годы революции он пишет всё лучше и лучше. Уроки Бунина и Фёдорова не прошли даром. Богатство языка, метафоричность были у него и прежде, но здесь мы видим Катаева во всём блеске.
“Сквозь гуденье крови, сквозь туман и жар я видел волшебные опаловые стекла, за которыми цвели удивительные зори и росли каменные городские сады. Там было пламенно-синее море, и розы, и смуглая девочка с японскими глазами играла на пианино перед черной лаковой доской, на которой росли две желтые хризантемы, два японских солнца, золотясь на раскрытых нотах, на крылах белоснежной цапли, собирающейся улететь из смуглых рук гейши. У входа в фешенебельные кабачки на плакатах кривлялись стилизованные короли и арлекины, и от изящных женщин пахло французскими духами”. [215]
Это февраль-март 1920 года. Крах Добровольческой армии произошел не на глазах Катаева. Он лежал в госпитале, в тифозном бреду.
Бунин был уверен, что его ученик не выживет, “…а я верила… И молилась за вас, и верила…” – много лет спустя говорила почтенному и уже немолодому Валентину Петровичу Вера Муромцева-Бунина.
Больного, умирающего Валентина забрали из госпиталя отец и брат Женя. Дома Валентин начнет наконец выздоравливать. Но скоро его с братом ждёт испытание более страшное, чем сыпной тиф и пушки петлюровцев.
Арест Катаевых в литературе и в истории
Мартовскую Одессу 1920-го Катаев увидел и запомнил. Поверх старых белогвардейских плакатов “с изображениями чудовищного, ярко-красного Троцкого, сидящего верхом на поломанных крестах Кремля”, расклеивали приказы ревкома. “Чубатые оборванцы Котовского в картузах козырьками на сторону, с алыми лентами, вплетенными в гриву и уздечки добрых херсонских жеребцов, со свистом и украинскими песнями неслись по улицам, покрытым налетом битого стекла и закрученными петлями сорванных трамвайных проводов. Голубоглазые москвичи в желтых полушубках и добротных мерлушковых папахах, постукивая по вымерзшим тротуарам прикладами винтовок всех армий мира, окружали подозрительные дома, из которых черноморцы-матросы выводили переодетых офицеров”. [216]
Валентина Катаева арестовали во второй половине марта или в начале апреля 1920 года. Арестовали и его брата-гимназиста, но когда и как, неизвестно. Только однажды рассказал Евгений Катаев о своем аресте – когда его, известного и всенародно любимого писателя Евгения Петрова, принимали в партию. Евгений Петрович сказал, что осенью 1920-го он “был арестован Чрезвычайной комиссией по ошибке”, освобожден через две недели. Петрова спросили: “Какая была формулировка ареста?”. Он ответил: “Никакой формулировки, никакого обвинения не было”. – “Допрос был?” – “Был”, – и Петрову удалось увести собрание от опасной темы.
Старший брат действовал иначе: использовал впечатления от своего ареста, допросов и тюремной жизни в собственном творчестве. Когда Бунин уже во Франции прочтет рассказ “Отец”, он сразу скажет:
“– Конечно, это из его жизни.
– А разве он сидел в тюрьме?
– Думаю, да”. [217]
Может быть, именно сцену собственного ареста Катаев описал в повести “Уже написан Вертер”. В нищей, голодной большевистской Одессе, в столовой, за обедом “из плитки спрессованной ячной каши с каплей зеленого машинного масла” к герою подошли двое: “Один в сатиновой рубахе с расстегнутым воротом, в круглой кубанке, другой в галифе, кожаной куртке, чернокурчавый, как овца.
У одного наган. У другого маузер. Они даже не спросили его имени, а только с неистребимым ростовским акцентом велели не оборачиваться, выйти без шума на улицу и идти вниз по Греческой, но не по тротуару, а посередине мостовой”. [218]
Прототипом Димы из катаевского “Вертера” был Виктор Фёдоров, сын писателя Фёдорова и приятель Валентина еще с гимназических лет. Виктор работал на прожекторной станции на мысе Большого Фонтана под началом Сергея Хрусталёва. Но Фёдорова-младшего арестовали только в июне 1920-го, когда Катаев уже третий месяц сидел в тюрьме. Так что описывал Валентин Петрович именно свой арест, хотя кое-что всё же придумал. Его героя арестовали по доносу гражданской жены Инги. В аресте Катаева вроде бы ни одна близкая ему женщина не замешана.
За что же его арестовали?
Биографы Катаева, Вячеслав Огрызко и Александр Немировский [219], считали Катаева искренним белогвардейцем, он вполне мог участвовать в антисоветском заговоре. Сергей Шаргунов в этом усомнился: Катаев только-только оправился от тифа и совсем не склонен заниматься политикой, а война давно опротивела.
Белогвардейские симпатии Катаева очевидны, но участвовал ли он в заговоре?
Из повести “Уже написан Вертер” читатели узна́ют о “польско-английском” заговоре