Вот яркий женский образ: “Знаменитая Венгржановская. <…> Полька. Аристократка, <…> от нее пахло резедой. <…>
Неужели Венгржановская тоже разденется на глазах у всех?
…Сначала с усилием снимет через голову тесное гимназическое платье с узкими рукавами, потом рубашку, кружевные панталоны, чулки на еще детских резиновых подвязках. Маленькие груди. Немытое тело. Каштановый пушок. Гусиная кожа…” [243]
Этот образ – составной. Главной “шпионкой” в семье Венгржановских была 23-летняя Анна, но гимназическое платье и чулки на “еще детских” подвязках, скорее всего, носила не она, а ее восемнадцатилетняя сестра Елена. Чекисты расстреляли всю семью.
Ангел Смерти
Ни Станислав Реденс, ни Владимир Яковлев почему-то не запомнились арестанту. Чрезвычайку у Катаева возглавляет Макс Маркин. Его прототип, Макс Дейч, стал председателем Одесской ЧК только в августе. Именно он довел до конца дело белогвардейской организации, когда большинство из обвиненных были расстреляны.
Макс/Мендель Дейч родился в Двинске (современный Даугавпилс) в очень бедной еврейской семье. С юных лет занимался революционной деятельностью. Читал, прятал и распространял нелегальную литературу, агитировал даже черносотенных извозчиков и дрался с теми, кого советский автор называет “громилами”, приговаривая на иврите “Айн тахат айн, шен тахат шен” (“око за око, зуб за зуб”). [244] Вступил в Бунд, еврейскую рабочую партию, очень радикальную. За покушение на убийство пристава сидел в тюрьме города Вильно.
В камере Мендель Дейч знакомится с сионистом-социалистом Израилем Моисеевичем Соболем, который стал известен позже как писатель Андрей Соболь. С тем самым, что будет прототипом для еще одного героя “Уже написан Вертер” – Серафима Лося. И Дейча, и Соболя сослали на Дальний Восток – строить тракт между Благовещенском и Хабаровском.
Корчевать лес, осушать болото – каторга. Оба бежали. Соболь – во Францию, жил в Париже, переводил на русский Шолом-Алейхема. Но вскоре после начала Мировой войны, будто забыв о своем сионизме, решил связать жизнь с Россией. Недаром герой одного из самых известных его рассказов говорит: “…моя страна, Россия моя, страна железа и воска” [245].
Соболь вернулся на родину, стал военным корреспондентом, поступил в военное училище, а после Февральской революции был назначен комиссаром Временного правительства в 12-ю армию. Много работал и писал, писал… Его рассказы выходили сборниками по нескольку за год, роман “Пыль” тут же был издан и переиздан. Катаев не случайно даст своему герою псевдоним Лось. Горбоносый, “с крупными чертами лица и высоким лбом” [246], он и в самом деле напоминал лося, а не соболя.
Дейч обосновался в США. Там он, очевидно, и сменил имя Мендель на Макс. Работал маляром в Кливленде, Детройте, но слишком привык к работе профессионального революционера, чтобы променять мировую революцию на американскую мечту. Он вступил в Американскую социалистическую партию, начал распространять листовки, прокламации, организовывать забастовки – и вполне закономерно оказался в американской тюрьме.
Впрочем, есть и другие сведения. В архиве ФСБ сохранились доносы на Дейча: будто в Америке он был вовсе не рабочим, а занялся бизнесом, стал владельцем столовой и прачечной. А когда в прачечной началась забастовка, Дейч вызвал полицию. [247]
Дейч вернулся в Россию вскоре после Февральской революции. Быстро выдвинулся при большевиках: стал командиром отряда красной гвардии в Саратове, затем начальником милиции Саратовской губернии, членом коллегии, а потом и председателем Саратовской губчека.
В мае 1919-го Дзержинский перевел его к себе в Москву, да еще и на высокую должность – членом коллегии Секретного отдела ВЧК и начальником железнодорожной милиции. [248] Командировка в Одессу – формальное понижение в должности, но одновременно и свидетельство доверия начальства. В 1920-м ему было только тридцать пять лет.
В Одессе Дейч снова встречается с тридцатитрехлетним Андреем Соболем. Дейч карает “врагов революции”, Соболь спасает людей от смерти.
Из повести Валентина Катаева “Уже написан Вертер”:
“– Так подари мне жизнь этого мальчика.
– Заткнись! – крикнул Маркин. – Или я застрелю тебя на месте.
«На месте» он произнес как «на мешти».
Он вырвал из кобуры наган.
– Уходи!
Кровь бросилась в лицо Лося. <…>
– Стреляй, подлец! – сказал он сквозь зубы. – Стреляй в своего товарища по каторге, если у тебя хватит совести.
Маркин швырнул наган на стол и опустил глаза. Опустить глаза значило сдаться.
– Даешь слово? – спросил Лось. – Не обманешь?
– Мое слово – железо.
<…>
– Но имей в виду, Глузман, – крикнул Маркин вослед уходящему Лосю, – если ты еще хоть раз попадешься мне на глаза, я не посмотрю, что мы когда-то вместе были на колесухе. Мы враги”. [249]
Оба они были идеалистами, но один во имя светлых идеалов служил злу, другой – добру.
Серафим Лось в повести Катаева спасает несчастного Диму ценой своей жизни. Андрей Соболь в реальности спас молодого художника Николая Данилова. Данилов проживет почти до восьмидесяти лет, намного пережив и Дейча, и Соболя. Самому же Соболю доброта обошлась дорого: товарищ по каторге арестует-таки его в 1921 году и продержит в тюрьме несколько месяцев.
…Еще долго жила в Одессе легенда о чекисте по кличке Ангел Смерти, “…даже в 80-х годах старожилы вспоминали ее с содроганием”. [250] Этот образ встречается у Катаева в “Траве забвенья”, а его “Вертер” в черновых вариантах назывался “Ангел Смерти”.
У Ангела Смерти были вполне земное имя и земная биография. Михаил Моисеевич Вихман родился в семье разбогатевшего засольщика рыбы, который стал рыбопромышленником. Окончил реальное училище, работал электромонтером, а с 1912-го, то есть еще до начала Первой мировой войны, ушел в армию. Был ранен, с 1917-го стал революционером. Большевик – с 1918-го. В Красной армии командовал полком. Весной-летом 1919-го возглавил оперативную часть Одесской ЧК. Он лично расстрелял генерала от инфантерии Александра Францевича Рагозу, того самого, в армии которого недолго служил Катаев. Вихман своей работой очень гордился: “…много сотен врагов Советской власти расстреляны моей собственной рукой, точная цифра записана на моем боевом маузере и карабине” [251], – говорил он с гордостью.
“Даже в темноте Дима увидел подозрение, мелькнувшее в фосфорических глазах Ангела Смерти”. [252] В эти глаза можно заглянуть. В Центральном государственном архиве общественных объединений Украины сохранились тюремные фотографии Михаила Вихмана. Июнь 1938 года: крупный человек 50 лет, обритый наголо, под глазами – мешки. В объектив смотрит прямо и жестко, взгляд – тяжелый. Не каждый выдержит этот взгляд. А каким он