В июне 1920 года в Одессу приехал сам председатель ВЧК Дзержинский, особоуполномоченный ЦК РКП(б) и Совнаркома. Феликс Эдмундович остался доволен: хорошо поработали товарищи чекисты.
Наум Бесстрашный
В повести Катаева особоуполномоченным в Одессу приезжает не Дзержинский, а Наум Бесстрашный, “человек, убивший императорского посла для того, чтобы сорвать Брестский мир и разжечь пожар новой войны и мировой Революции” [254]. И читатели сразу узнали его прототип.
Яков Блюмкин, убийца посла Германии Мирбаха, в 20 лет создавал Гилянскую Советскую Социалистическую республику и организовывал компартию Ирана, в 23 – резидент в контролируемой англичанами Палестине. “Революция предпочитает молодых любовников”, – сказал о нем Троцкий. Дальше будут Монголия, Китай, Тибет, Индия, Константинополь. Появлялся он и в Москве, вращался в богемных кругах, дружил с Маяковским и Есениным. В Петрограде познакомился с Николаем Гумилевым, написавшим о нем строки, которые вошли в сборник “Огненный столп”:
Человек, среди толпы народа
Застреливший императорского посла,
Подошел пожать мне руку,
Поблагодарить за мои стихи.
Катаев и Блюмкин познакомились в Одессе еще до убийства Мирбаха. Катаев хотел тогда написать о нем повесть под названием “Жизнь Яшки” – уже в названии нет ни романтизации, ни пиетета. Они будут общаться и в Москве. Катаев сочинит повесть под названием “Убийство имперского посла” и якобы успеет отправить ее в ленинградский журнал “Аргус”, – но Блюмкин заберет рукопись у Катаева и остановит публикацию. [255] Только вот журнал “Аргус” выходил – в Петрограде, до революции. В Ленинграде такого издания не существовало.
Наум Бесстрашный в “Вертере” – главный и несомненный злодей, абсолютное зло, которое уничтожает зло недостаточно темное. Между тем Якова Блюмкина в 1920 году вообще не было в Одессе. Лето 1920-го он провел в Персии. Его дальнейшая карьера связана с Иностранным отделом ОГПУ, красный террор в Одессе и в Крыму Блюмкин не курировал. Но для Катаева именно он воплощает всё дурное, что принесла революция. Сделать символом зла Ленина или Дзержинского Катаев не мог, их имена оставались священными и неприкосновенными почти до конца советской власти. Троцкий и его любимец Блюмкин подходили на эту роль больше: в каждом комиссаре с наганами герой Катаева видит “нечто троцкое, чернокожаное” [256]. Но лично знаком с Троцким Катаев не был, а Блюмкина знал неплохо, изучил его манеры, привычки, вкусы – и всё это использовал против своего героя.
“Он стоял в позе властителя, отставив ногу и заложив руку за борт кожаной куртки. На его курчавой голове был буденовский шлем с суконной звездой. <…>
Улыбаясь щербатым ртом, он не то чтобы просто говорил, а как бы даже вещал, обращаясь к потомкам с шепелявым восклицанием <…>, не без труда проталкивая слова сквозь толстые слюнявые губы порочного переростка, до сих пор еще не сумевшего преодолеть шепелявость. [257]
“…Ему представлялось, что он огнем и мечом утверждает всемирную революцию”. [258]
Наглое и самоуверенное поведение вообще характерно было для Блюмкина. В Монголии в 1926–1927 годах “Блюмкина понесло, он почувствовал себя вершителем живой истории: начал «воспитывать» советских специалистов, распекал их по любому поводу в оскорбительной форме, не стесняясь в выражениях, вел себя высокомерно”. [259] Однажды “…т. Блюмкин напился, обнимался со всеми, кричал безобразно, чем сильно дискредитировал себя перед монголами”, [260] – докладывал о нем в рапорте полпред СССР в Монголии. Пьяный Блюмкин отдавал пионерский салют портрету Ленина, блевал перед ним и просил прощения: “Ильич, гениальный вождь, прости меня! Я же не виноват! Виновата обстановка! Я же провожу твои идеи в жизнь!»” Не удивительно, что на “Блюмкина пошел поток жалоб в Центр по линии ОГПУ, полпреда, военной резидентуры…” – пишут российский востоковед Леонид Курас и монгольская женщина-историк Норовсамбуу Хишигт. [261]
Пока был жив Дзержинский, пока в силе был Троцкий, Блюмкину многое прощалось. Но в 1929-м Троцкий считался уже открытым врагом и был выслан из страны; Блюмкина арестовали с письмом Льва Давидовича в руках. Его судила тройка руководителей ОГПУ: Менжинский, Ягода, Трилиссер. Двумя голосами против одного проголосовали за расстрел.
По легенде, придуманной троцкистами, Блюмкин героически принял смерть. То ли умер со словами “Да здравствует Троцкий!”, то ли сам командовал собственным расстрелом. Катаев в нее не поверил, предпочел создать собственную легенду.
Наум Бесстрашный “бросился на колени перед незнакомыми людьми в черных, красных, известково-белых масках, которые уже держали в руках оружие. Он хватал их за руки, пахнущие ружейным маслом, он целовал слюнявым разинутым ртом сапоги, до глянца начищенные обувным кремом”. [262]
Прочитав повесть Катаева, литературовед и критик Лазарь Лазарев оценил ее так: “Белогвардейская вещь”. [263] Критик Игорь Дедков согласился: “Не антисоветская, никакая другая, а именно белогвардейская”. [264] Катаеву не помогли даже ссылки на авторитет Ленина.
p. s.
Если у каждого из героев “Уже написан Вертер” был прототип, мог ли он быть у Инги, женщины-сексота, которая отправила в ЧК своего мужа или любовника? В “Траве забвенья” ее зовут Клавдия Заремба, она же “девушка из совтпартшколы”. Но ни в биографии Валентина Катаева, ни в жизни Виктора Фёдорова, ни в тайной, тщательно замаскированной биографии Евгения Катаева нет женщины, похожей на Ингу или Клавдию. Вероятнее всего, правы самые скептически настроенные историки литературы. Сергей Лущик пишет, что перед нами бродячий сюжет, очень популярный в советской литературе: любовь и долг. Он – белогвардеец, враг революции, она – революционерка. И революционный долг – важнее любви. Поэтому Любовь Яровая сдает любимого мужа на расправу красным (Константин Тренёв. “Любовь Яровая”), а Марютка убивает возлюбленного белогвардейца (Борис Лавренёв. “Сорок первый”). Обратный случай: герой – за большевиков, а рядом с ним – женщина-предатель (“Княжна” Андрея Соболя и “Донские рассказы” Михаила Шолохова). Нравился этот сюжет и Катаеву, который даже “проговорился” в “Траве забвенья”: “Что меня заставляет писать о ней, о мало мне знакомой – может быть, даже выдуманной – женщине…” [265]
Туманов и Бельский
Согласно протоколу заседания коллегии Одесской ЧК от 28 октября 1920 года, Катаева Валентина и Катаева Евгения освободили “как непричастных” к делу белогвардейской организации. Но еще до того, как эти протоколы стали доступны, Сергей Лущик нашел имя Валентина Катаева в анонсе одного из поэтических вечеров 15 сентября 1920 года. При этом еще 4 сентября Катаев сидел в тюрьме – этим днем датировано одно из