Она взяла ребенка на руки и принялась ходить с ним по комнате.
– Спит лошадка, спит бычок, под скамейкой спит сверчок…
– Можно потише? Я не высыпаюсь. Суббота, а опять будят в такую рань.
– Муааааа! Муааааа!
– Он, наверное, жрать хочет! А ты все молоко пихаешь в холодос! Дай ему титьку! – Егор отвернулся к стене.
– Купи беруши, – досадливо пробормотала Наташа, стоя в дверях.
Следующие полтора-два часа, видимо, придется провести в шестиметровой хрущевской кухне с Алёшей на руках, чтобы он не будил мужа… Господи, до чего же убогая квартира! Теснота! Темень! И почему только Наташа согласилась?! Надо было снимать ту, подальше и подороже, с большими окнами на проспект и балконом с вьюнком… Как она хотела…
– Спит лошадка, спит бычок… – Наташа вошла в кухню, покачивая завернутого в одеяльце Алёшу. Она споткнулась и чуть не упала. Под столом стояли коробки с разными вещами, которые негде было хранить: из одной, видимо, что-то вынималось, а потом она не была водворена на место.
Наташа громко вспомнила, как называется женщина, ведущая разгульный образ жизни.
Придремавший Алёша разлепил один глаз и захныкал.
В раковине лежала немытая посуда. В молочном свете окна на столе хорошо заметны были мутные разводы.
Использованные чашки, стаканы, кастрюли с остатками пригоревшей еды, тарелки, в которых что-то лежало (попка от лимона, пересушенный тост, упавшая соска), ставились и на стол, и на подоконник, и даже на стулья.
Наташа шепотом помянула собаку женского рода и слишком долгий секс.
Она чувствовала себя виноватой.
Ей хотелось плакать.
Женщина должна все успевать, говорила мама. Наводить в квартире шик-блеск-красоту; самой прилично выглядеть – не ходить распустехой; готовить, причем из натуральных свежих продуктов; работать…
Наташа взглянула на себя в небольшое зеркальце-магнит, живущее на дверце холодильника: немытые несколько дней волосы стянуты в узел, несвежий халат, когда она в последний раз делала макияж – уже забыла… Неделю назад? Месяц? Два?
Вот она, пожалуйста, – распустеха.
Наташа вздохнула. Все как мама и говорила. Ни на что она не годится. Она ленивая, медлительная, рукожопая. Или жопорукая? И вообще туповатая.
Держа Алёшу одной рукой, другой Наташа подняла крышку кастрюли. Ко дну грустно прилипла половинка вареной картофелины. Муж встанет голодный – надо глянуть, остались ли в морозилке котлеты…
Георгий Алексеевич еще прислал какие-то материалы по диссертации… надо проверить.
Все успевать?
Как, если беспокойного Алёшу не выпустить из рук?
В раздевалке фитнес-клуба Наташа без толку сверлила ключом замок шкафчика. «Блин, и когда они уже их заменят?» Дверца тряслась, поскрипывала, но не сдавалась. Наташа наугад надавила ладонью где-то рядом с замком. Раздался долгожданный щелчок.
Надолго припав к горлышку бутылки, Наташа наслаждалась ощущением пустоты. Ей нравилась первая минута после нагрузки – освобождение, ничем не прикрытое сияние чистого разума. Никаких мыслей, терзаний, тревог. В голове – белый шум. Сам спорт Наташа не любила, терпеть не могла. Стиснув зубы, одолела она последние минуты кардиотренировки. Вставая с седла, чуть не рухнула возле тренажера. Иногда она диву давалась, как долго ей удается сохранять мотивацию добровольно истязать себя.
В раздевалку вошли две светловолосые фитоняшки. Аккуратные орешки задниц были туго обтянуты черными велосипедками.
– Сожжено 673 килокалории, – прочитала девушка на своем умном браслете.
– Ух ты, вот это результат! – защебетала подружка. Погримасничав перед большим зеркалом, перепробовав несколько поз, она сняла себя на айфон. – Надо загрузить в канал, чтобы подписчики не заскучали. Как думаешь, лучше подписать «на тренировочке» или «my mood [8] спорт»? – Раздутые филлером губы девица надула в «розочку» и сделала селфи.
– Здорово, что получилось сжечь вчерашний ужин с суши и шампанским, – продолжала первая фитоняшка, – а то я так переживала. Сегодня с утра ела только имбирь с лимоном и пила воду. Это помогает сжигать жир. Завтра у нас корпоративчик, после него тоже придется попотеть.
Наблюдая со стороны, проще увидеть абсурд в действиях, даже если ты сам иногда подобные действия совершаешь. Наказанием Сизифа являлось вечное исполнение тяжелой и бесполезной работы. «Каждая из этих девушек сама себе Сизиф», – подумала Наташа. Они едят, чтобы сжигать, сжигают, чтобы есть. И находят в этом ежедневном круге какой-то смысл, удовлетворение.
Дождавшись, когда няшки насладятся результатами своих стараний и оставят большое зеркало в покое, Наташа разделась и принялась безжалостно разглядывать себя.
Обнаженный живот выглядел ничуть не лучше, чем вчера, не лучше, чем две недели назад.
Когда бывало совсем плохо, Наташа обращалась к разным психологиням. Все они говорили будто бы правильные и умные вещи, Наташа кивала, угукала. Но от реальной жизни рекомендации почему-то отваливались, как скотч, если его клеить по второму разу. «Претензии к себе – это про воспитание, – говорила психологиня Алиса. – Воспитание по сути своей является совокупностью травм. И все, что я делаю с моими клиентами, – пытаюсь их развоспитать…»
Проклятый валик над шрамом никак не желал разглаживаться! Наташа мазала его разогревающей мазью, обматывала пакетом, шарфом, стягивала велосипедками и только потом садилась на тренажер. После тренировки она брала в фитнес-баре жиросжигающий коктейль. Должен же быть хоть какой-то эффект? Сам шрам и кожа возле него изменили чувствительность. Прикасаться к ним было странно. Когда Наташа проводила пальцем по шраму, маленькие сверла, казалось, вонзались в ее тело. И она отдергивала руку.
Наташа обернулась полотенцем и отправилась в душ. Сланцы неприятно чавкали по мокрой плитке, точно какие-то мелкие хищные существа, прячущиеся в люках в полу, пожирали неведомую добычу.
Свободной кабинки не оказалось.
Глядя на тела, справа и слева мреющие в облаках пара, настоящие, женские, Наташа впервые подумала о том, насколько они все далеки от того идеала, который мы привыкли видеть в рекламе, кино, клипах, модных журналах. Эти женщины были разного возраста и разной комплекции, не все они были здоровы, у многих из них выступали вены на ногах, присутствовали отеки, болячки, прыщики и невусы, у одной была повязка на колене, а у бабушки, которая мылась в последней кабинке, осталась только одна молочная железа. На другой стороне от центра груди до самой подмышки, стягивая окружающую кожу, будто веревка, тянулся плотный белесый шрам. Впервые увидев это, Наташа вздрогнула.
Корпулентная дама, крашенная в красный, деловито обернула полотенцем с пальмами свои многоярусные телеса, собрала в хрустящий пакет флакончики и поплыла к выходу.
«Доводилось ли тебе