Наташе нельзя упускать этот шанс. Последний! Она должна победить!
Первая капля упала на лоб. Как благословение. Будто и правда кто-то оттуда, сверху, заметил Наташу и решил помазать священным миром. Капли зачастили. То там, то здесь. Серые точки на асфальте. Тук, тук. Блям, блям.
Запыхавшись, Наташа вбежала в шатер.
Ожидание всегда давалось Наташе с большим трудом. Ночью спала она дурно и утром, чтобы хоть немного освежиться, решила пойти к морю.
После грозы море словно устало, утихомирилось; еле-еле, сонно накатывались на берег маленькие волны. Мокрая галька, гладкая, как виноград, нежно блестела на тусклом, подернутом дымкой солнце.
Наташа шла, шла, шла вдоль воды – превращала тревогу в шаги, в монотонную мышечную работу. Шла мимо загорающих, купающихся, пьющих и читающих под зонтиками, мимо батутов и качелей, палаток и кафешек, мимо музыки, мимо глаз. Она миновала оживленный пляж. Здесь не убирали, на гальке местами попадались солома и вынесенный морем мусор.
Наташа шла, осторожно ступая между камнями, пока не уперлась в табличку.
ПРОХОДА НЕТ
Вся линия пляжа была затянута дрожащей на ветру красно-белой лентой. За невысокими деревцами виднелся бетонный остов недостроенного отеля, подступающий к самой воде.
Очень уж не хотелось поворачивать назад.
Наташа постояла, поглядела по сторонам, убедившись, что никто за ней не наблюдает, ловко подлезла под ленту и пошла дальше.
Пляжа не стало. Он выродился в узенькую полоску скользких камней. Над ними аркой нависали ветки, сухие, перепутанные между собою, как колтуны.
«От того, как происходит первая любовь, – говорила психологиня Анюта, – многое зависит в жизни человека. Потому что та концентрация эмоций, что присутствует в период взросления и вкладывается в первое чувство, в дальнейшей взрослой жизни практически недостижима. Потому и травмы, получаемые в тот период, самые сильные. У тебя реализован один из самых травматичных сценариев. И, что усложняет дело, в твоем подсознании любовные переживания прочно спаялись с творческими. Травма отвержения – то, что мешает тебе реализоваться в любимом деле. Ты слишком боишься рисовать, потому что боишься не понравиться. И моделируешь реакцию заранее такой, какой она была в действительности. Андрей не захотел с тобой встречаться, значит, и про рисунки твои скажут, что они – говно. Мы помним боль до самой смерти, к сожалению. Если не удается заново пережить в благополучном раскладе ту ситуацию, которая заставила нас страдать».
«Ситуацию с Андреем уже не повторить. Значит ли это, что я никогда не избавлюсь от страха провала?»
Наташа резко остановилась. Задумавшись, она едва не наступила на убитую чайку. Та лежала у самой воды, и волны, что ее касались, укатывались в море, оставляя на гальке ржавые следы крови. Потоки воздуха заставляли серые и белые перья чуть трепетать, будто сообщая мертвому жизнь – не в прежнем птичьем качестве, но в новом, общем, космическом, в каком живо все: прибой, камни, облака.
Наташе стало неприятно. Она повернула назад.
Недобрый знак.
В мастерской все шло обычным порядком. Парень, которого нарисовала Наташа, развалившись в кресле-мешке, травил байки, кривлялся и хохотал, демонстрируя отличные крепкие зубы, забрасывая ладонью назад струящиеся кудри до плеч. Две или три девчонки зачарованно его слушали, устроившись рядом на коврике. Кто-то рисовал, кто-то лазал в телефоне. Электрическое напряжение ожидания, от которого все внутри Наташи натянулось, остановилось, застыло, как предгрозовой воздух, каждый проживал по-своему, не обнаруживая, не обнажая. Мастер ни на кого не обращала внимания: надев очки (обычно она не носила их), делала что-то в ноутбуке. Для нее уж точно не происходило ничего особенного – рабочий момент, каких много.
Внезапно она подняла голову.
– Подойдите ко мне, пожалуйста.
И назвала две фамилии.
Наташа сначала не поняла, что произошло. Она думала, этим двоим просто нужно что-то пояснить, показать. Что они задавали вопросы и хотят получить ответы. Она думала, это еще не результаты отбора. Она ждала, что все произойдет как-то по-другому. Будет специальное объявление. Вступление… Поздравительная речь. Приз, как-никак…
Мастер назвала две фамилии тихо, будничным тоном. Без торжественности и пафоса. Без сопроводительного пустословия.
Это были итоги отбора.
Это были они.
Мастер что-то говорила тем двоим, стоящим у ее стола. Вероятно, комментировала работы. Они кивали, но по их просветлевшим лицам было ясно, что ничего они сейчас не слышат, не понимают, от шальной радости, оглушающей, ослепительной. Мастер тоже улыбалась.
Наташа стояла в нескольких шагах. Стояла и смотрела на них, смотрела их, как фильм, идущий без звука, – она тоже была оглушена, потрясена, обрушена… Она видела лица, двигающиеся рты, сияющие глаза. Сережку в ухе девушки, которую выбрали. Длинную качающуюся сережку. Туда, сюда… В моменты потрясений в память западают странные детали. Наташа смотрела и не могла оторваться. Медленный ужастик без звука, снятый лично для нее.
Потом все как-то быстро разошлись. Пропали. Кто-то пошел на пляж, кто-то – в бар. И в пустом шатре больше никто не рисовал. Потому что это уже не имело смысла.
Наташа вышла последней, оглянулась на кресла-мешки, цветные, измятые, в складках, похожие на сухофрукты. На бывший стол мастера. На доски для рисунков, сложенные стопкой. На общий ящик с притихшими карандашами.
Все.
Конец.
Пустить титры и плакать.
Плакать.
Можно без титров.
Столько жертв. Молоко. Деньги. Уговоры (Наташа поклялась Егору, что всего один разочек и больше никогда не будет она проситься ни на какие «художества»). Ложь (Наташа взяла в долг у Иры, а Егору сказала, что дорогу оплачивают организаторы, иначе бы не отпустил). Опять уговоры (свекровь согласилась посидеть с Алёшей в обмен на новую теплицу). Опять деньги (теплица стоит семьдесят тысяч!!!). Опять ложь (Наташа сказала, что ей обещали премию после защиты и деньги будут, иначе бы не отпустили).
Ложь.
Наташа ненавидела врать. Высокие нравственные идеалы, которые кто-то имплантировал в ее мозг, как будто чтобы издеваться над ее слабой, подверженной искушениям натурой, не давали покоя. Аж зубы сводило, как Наташе становилось мерзко от самой себя, когда она делала нечто, выходящее за некую условную «грань», – врала, потакала желаниям, не выполняла то, что кому-то реально и даже воображаемо была должна. «Грань» представляла собой нечто вроде линии в детской раскраске, за которую так легко заехать фломастером, особенно если торопишься. Жизнь Наташи и была раскраской. И Наташа постоянно заезжала за линию. И мама, как в детстве, говорила строго:
– Ну посмотри. Ты испортила раскраску. Она теперь некрасивая. И никак не поправить. Фломастеры не стираются.
И в жизни ничего не стиралось. Ни вранье, ни долги. Ни реальные, ни воображаемые.
У