Наташа не знала, что с ними теперь делать.
И выбросить, и съесть казалось кощунственным.
Она просто положила их в сумку.
– Обычный стоит семьсот пятьдесят. Улучшенный – полторы тысячи. Люкс – две.
Наташе не было жалко денег. Ведь это последний макияж матери. Женщина должна выглядеть в любой ситуации превосходно, а если нет возможности выглядеть превосходно – хотя бы прилично.
Так мать учила Наташу.
– Какой?
– Давайте люкс…
У лысого плечистого работника морга и челюсть фактурой напоминала крышку гроба.
Он небрежно воткнул купюры в нагрудный карман. Взгляд у него был тяжелый, мрачный. Наташе хотелось поскорее распрощаться. Не смотреть в глаза, отвернуться к выходу. Закрыть дверь снаружи. Оставить этому человеку его темную тайну. Каждый день превращая жуткие маски смерти в умиротворенные, будто бы спящие лица, он, вероятно, знал о жизни нечто такое, чего не дано знать тем, кому дозволено видеть лишь конечный результат его труда.
В траурном зале крематория под высоченным потолком летала птица.
Откуда взялась?
Прощальный подарок, не иначе…
Наташа не запомнила ни пластилинового лица в гробу, чужого совсем, не маминого.
Ни слов.
Ни подруг, родственниц, пожилых, капроновых, шелковых, налетевших летучими мышами, шуршавших похожими на сухие цветы ртами.
Ни священника.
Ни последнего прикосновения.
Ничего.
Только птицу.
Живую птицу.
Ни в день похорон, ни после Наташа не плакала.
Она закрыла дверь за последним гостем, легла на кровать, на ту, где лежала мать, и не вставала несколько дней. Впитывала запах, который хранили несвежее белье, висящий на стене ковер, плед с бахромками.
Приехал отец – раздвинул шторы, раскрыл окна – впустил в квартиру воздух и свет. Поднял Наташу. Заставил поесть.
В аспирантуре ей милостиво дали академ на год – «оправиться от горя», – настолько красноречив был ее облик.
Отец купил билеты в Крым.
Наташа смотрела на море, одинаково прекрасное и зимой, и летом. Розовость морских закатов и рассветов постепенно переходила на ее запавшие щеки.
Жили там, пока не кончились деньги.
А потом появился Егор. Они ходили от института к метро после работы. Егор стал тем взрослым, который взял за руку растерянного ребенка, оставшегося без мамы. И Наташа вышла за Егора замуж.
Глава 4
– Один преподаватель Академии художеств организует в своей мастерской бесплатные занятия. Наброски с натуры. Можно я схожу?
– Когда?
– В воскресенье вечером. С семи до одиннадцати.
– Не поздно? Тебе нужно соблюдать режим дня.
– Ты же заберешь меня на машине?
– В понедельник мне на работу.
– Тебе не обязательно приходить к девяти утра, ты можешь подойти и к обеду, никто же за тобой не следит…
– У меня там растет культура! Как ты не понимаешь! Что за отношение к делу… Никто не следит! Я сам за собой слежу.
Наташа пожала плечами.
– Не хочешь – не забирай. Я вызову такси.
– Это дороговато.
– Я так часто куда-то езжу? Я катаюсь, по-твоему, на такси?
– Если бы эти твои наброски были в субботу…
– Если бы эти твои культуры росли без тебя!
– Не сравнивай, это несравнимые вещи.
– Я поеду на автобусе. Я беременная, мне место уступят.
– В ночных автобусах разъезжает всякая шелупонь, пьяные…
– По-твоему, мне дома сидеть?!
– Родная, давай не будем ссориться. Тебе нельзя нервничать.
– Тогда дай мне машину. Я поеду за рулем.
– Ладно, – вздохнул Егор. – Заберу тебя. Уломала.
Мягко щелкнула дверца. От нажатия на брелок машина ойкнула, подмигнула аварийкой – включилась сигнализация. Наташа написала в «Вотсап», что скоро выйдет – Егор решил прогуляться вдоль канала, подышать воздухом.
Его совершенно не интересовали художники и их поздние мероприятия. Он досадовал, что не накатил баночку пивка ради того, чтобы встретить жену.
У канала пахло сыростью и чуть-чуть бензином, но это не казалось неприятным. Прозрачная теплая ночь занавесила город сиреневой органзой. На воде подрагивали масляные блики фонарей, отражения листвы, темных зданий. Решетка моста отбрасывала тень, причудливую и нежную, точно вышивка на резинке чулка.
Егор задумался, опершись на балюстраду, охваченный очарованием сонного старого города.
На телефон капнуло сообщение.
Егор неохотно полез в карман.
Наташа.
«Тут происходит кое-что интересное. Можно я побуду еще?»
«Как долго?» – нащелкал он в ответ.
«Не знаю, минут пятнадцать. Хочешь – заходи, хозяева не против. Квартира двадцать два».
Место было действительно необычное. Мастерская располагалась над аркой и имела отдельный вход – не из общего подъезда, а со двора.
Три ступеньки с улицы – ты уже внутри.
«Ну и достоевщина», – подумалось Егору. Тесная передняя, низкий потолок, влажная духота помещения, где находилось в течение долгого времени много людей.
Художники сидели прямо на полу, вольготно разложив кто на газете, кто на пакете, кто на ткани уголь, пастель, карандаши, губки, клячки. В центре на табуретке устроилась модель, голая веселая тетка лет сорока. Она уже не позировала – встряхивая кудрями, похожими на «Доширак», пересмеивалась с седым человеком, похожим на Наполеона.
Наташа скользнула к мужу, мягко толкнув его животом.
– Это и есть наш преподаватель, – шепнула она.
– Идем скорее, – проворчал Егор, – пока мотор не остыл.
– Ладно-ладно, – Наташа поникла, – закончу только…
Егор, нетерпеливо постукивая пальцами по стене, ждал. Осматривался поневоле, снисходительно будто. Зануда, вырванный из своего контекста.
Одни рисовали угольными карандашами, как Наташа, другие пастелью – бледно-рыжие, желтые, как старая бумага, как больная кожа, мелки оставляли на бумаге неровный, будто крошащийся след. Один юноша рисовал акварелью.
Егор не хотел подглядывать, ему не было любопытно, но движения рук, быстро и уверенно кладущих на бумагу линии, которые не сразу, но постепенно свивались в осмысленную картину, завораживали. Он встал за спиной художницы с пастелью и принялся следить за ее руками.
Интересно и приятно следить за руками человека, хорошо и с любовью делающего свою работу. За руками Егора приятно было следить, когда он хлопотал над чашками Петри.
Он передвинулся и посмотрел на руки своей жены. Те, неуклюжие в лаборатории, роняющие пробирки, трясущиеся при взвешивании, легко и смело орудовали углем. С листа бумаги на Егора надвигалось объемное изображение. Не чудо ли – на плоскости с помощью всего лишь избытка или недостатка невесомой угольной пыли сотворить трехмерное пространство?
Изгибы здорового тела на рисунке точно нарушали границы бумаги. Наташа выделяла их еще больше, углубляя тени и растушевывая, – будто лепила из невидимой материи.
Егор ухватил за хвост единственную ассоциацию. Человек в круге… Как же называется, забыл. Да Винчи вроде нарисовал. Егор сам на себя обиделся, что не вспомнил. И ладно.