Модель сидела на табурете, пододвинув к себе согнутую в колене ногу, и смеялась.
– Так что, идем? – спросил Наполеон.
– Дай подумать, – ответила модель. Держась за колено, она слегка отклонилась назад, кудри-вермишельки качнулись. – Все-таки я приличная женщина.
– В этом нет ничего неприличного, – возразил Наполеон, – у меня уже целая коллекция. Студентки прибегают, сами просят! Это же такой шанс оставить след в вечности, – он повернулся и подмигнул аудитории, – свой отпечаток в истории!
– Надеюсь, это не больно. – Мысленно модель уже согласилась, но медлила, преодолевая последние сомнения. – Вы не будете меня трогать?
– Ни одним пальцем! – заверил Наполеон. – Вот тут вам куча свидетелей. При желании каждый может взглянуть на ход процесса.
Аудитория одобрительно загудела.
– Давай, соглашайся, – подала голос девушка с папкой на коленях, – я делала!
– Уболтали. – Модель решительно тряхнула вермишельками и встала. Вслед за Наполеоном она направилась в небольшое помещение, смежное с основным, вход в которое был загорожен фанерой.
С точки зрения Егора, вид мастерская имела весьма небрежный. Давно не беленый потолок, ободранные стены, груда какого-то лома в углу. Никаких мольбертов и холстов. Будто строительная подсобка, а не колыбель искусства. Художники, включая Наташу, скопились возле фанеры: каждый по очереди заглядывал за загородку, и смущаясь, и сгорая от нетерпения, точно прелюбодей Бердслея [7]. Создавалось ощущение, что за загородкой происходит нечто интимное.
Слышалась возня и сдержанные междометия.
Егор не выдержал и тоже заглянул. На маленьком диванчике, придвинутом к стене, модель лежала в странной стыдной позе, поставив ноги на стену. Из влагалища у нее торчала свечка. Наполеон ловко шлепнул ей между ног шмат гипса таким образом, чтобы он расположился вокруг свечи. Небрежными опытными движениями он размял гипсовый шмат, чтобы тот плотнее прилегал к коже. Как и обещал, руками он модели не касался – только гипса.
– Горячо, – прокомментировала модель со смущенной улыбкой.
– Застывает, так и должно быть, – сказал кто-то.
– Что это он делает? – ошарашено спросил Егор у жены. – Чертовщина какая-то происходит. Идем отсюда!
– Он делает подсвечник, – спокойно объяснила Наташа. – Смотри, – она подвела Егора к узкому длинному столу, стоящему вдоль стены. На нем лежали какие-то странно изогнутые глиняные черепки. Приглядевшись, Егор понял, что каждый черепок представлял собой слепок с вульвы, с отверстием в нужном месте.
– Чертовски изобретательно, тоже так хочу, – сказал кто-то за спиной Егора.
– Нет уж, это мой бренд, – весело отозвался из-за фанеры Наполеон.
Остальные постепенно разбредались, возвращаясь к своим делам, – видимо, подобные зрелища не были для них в новинку.
– А что вы потом с ними делаете? Со слепками? – спросила девушка с папкой.
– Заполняю глиной, жду, пока застынет, потом расписываю…
Наташа взяла в руки один из подсвечников и подозвала мужа.
– Не бойся, хочешь взять в руки?
– Зачем? Пошли отсюда. Делать, что ли, ему нечего? Чего он их лепит?
– Вульва каждой женщины неповторима. – Вытирая руки тряпкой, Наполеон вышел из-за фанеры; пренебрежительный тон Егора, казалось, нисколько его не задел. – Сама по себе вульва – прекраснейшее творение природы, и гипсовый слепок – все, что я могу сделать, чтобы выразить свое восхищение. Теперь мы наблюдаем закат фаллической культуры, фаллосами никого уже не удивишь, всем они надоели. Мы стоим на пороге открытия новой главы в искусстве – вульвической…
Наполеон говорил серьезно и в то же время будто бы шутил – в умных серых глазах его прыгали озорные блики от колышущегося на сквозняке свечного пламени.
– Идем отсюда, – повторил Егор. Вид у него был смущенный, почти испуганный.
– Ладно, идем, – ощущая неловкость, Наташа взяла мужа под руку.
– Видел я, какими изящными искусствами вы там занимаетесь! – ругался Егор в машине. – Всегда знал, что все художники на голову больные извращенцы! Не пущу я тебя больше в этот бордель! Чему можно там научиться?
– Рисовать… Видеть…
Наташа остро сожалела, что доверилась мужу и привела его в мастерскую.
– Видеть что? Голые жопы?
– Прекрасное видеть. Замечать… Нестандартно мыслить.
– О, да! По пьянке остаться без уха и катать мертвую жену в кабриолете!
Наташа скривилась. Что на такое ответишь, в самом деле?
Автомобиль покатил вдоль Невы. В открытое окно потянуло свежестью.
– Не простудись, – напомнил Егор.
– А если бы мы иконы там писали, пустил бы?
– Иконы… Ну может. Это хотя бы прилично.
– Ничего ты не понимаешь! Искусство не может быть чистым или грязным, приличным или неприличным. Оно абсолютно. И нагота в нем не должна восприниматься как что-то постыдное; нагота – изначальная красота, искренняя, без наслоений фальши – она есть слово Божие.
Егор сморщился и сделал жест рукой – будто отмахнулся от продолжения разговора как от надоедливого слепня.
Наташа снова отвернулась к окну. Машина скользила по пустынной набережной бесшумно, легко, как лодка. Прозрачная ночь сияла нежно, невыразимо. Наташа в очередной раз поразилась красоте родного северного города, его воды и неба, молчала, любовалась. Ей не нужно было сейчас ничего другого.
В сумке у нее лежали наброски. И они будто грели ее ладонь.
Пришло время садиться за работу. Наташа, как всегда, налила себе чай. Привычка пить много сладкого крепкого чая осталась у нее с биофака. Мама говорила: подстегивает смекалку. В последний год мама ничего уже не готовила, не хватало сил, и Наташа жила почти на одном чае.
К плите мать ее не подпускала, говорила – лучше занимайся. Кряхтя, вставала, варила макароны, пельмени, пахнущие псиной, или картошку в мундире.
Две недели назад Наташа отправила научному руководителю первую версию текста и вчера вечером получила ответ. Георгий Алексеевич наконец текст посмотрел и внес правки. Наташа, конечно, была бы совсем не против, если бы он еще недельку-другую не находил на это времени – две недели, во время которых свою часть работы она считала выполненной и ждала результата, Наташа чувствовала себя свободной и совершенно счастливой. Долг перед наукой она временно исполнила и радостно (будто после внесения ежемесячного платежа по ипотеке) предавалась рисованию.
Лафа закончилась.
Отредактированный текст – во вложении.
Наташа открыла письмо.
Помимо приветствия, там содержалась инструкция по применению правок: их следовало внимательно прочесть и полученную информацию желательно было запомнить.
Георгий Алексеевич не скупился на наставления.
Со вздохом Наташа открыла файл.
К каждой правке прилагался по меньшей мере абзац объяснений.
Если первые две вставки от Георгия Алексеевича Наташа еще прочла, пытаясь вдумываться, то на большее терпения у нее не хватило.
Научный текст не вызывает эмоций. И читать его нестерпимо скучно, если нет личной заинтересованности.
Наташа