Я не отвечаю. Не могу даже кивнуть, лишь смотрю Мине в глаза, синева которых в отблесках слез кажется еще более пронзительной.
– Мина, я ничего не могла с собой поделать. Тебе ведь известно, как влекла меня смерть, как она преследовала меня все эти годы.
– О Люси… – шепчет Мина с невыразимой печалью на лице.
Я прижимаю руки к сердцу. Замершее и безжизненное, оно болит так же сильно, как раньше.
– Знай же, что я сама сделала выбор. Я не вполне осознавала, что он означает. Но будь уверена: это был мой выбор, какой бы ужасной ошибкой он ни оказался. – Я склоняю голову, стыдясь собственной глупости. Я не обдумала все как следует. Я не думала вообще. И теперь, в этой форме существования, я навечно обречена приносить людям горе, скрываться, ни к кому не привязываться; мне суждено находиться подле ненавистного и мстительного Влада, а вовсе не того доброго и нежного мужчины, которого я впервые повстречала на утесах. – Я сама сделала выбор. Молю, постарайся меня понять.
– Люси, что значит – вы сами сделали выбор? – медленно произносит доктор Ван Хелсинг. – Никто не выбирает стать жертвой нападения. Разве что… – он запинается, – разве что на вас никто не нападал и вы попросили вас…
– Попросила? – выдыхает Джек. Рука, в которой он держит распятие, бессильно падает.
– Попросила? – изумленно переспрашивает Артур.
Они смотрят на меня, я – на них. Я полагала, что тише, чем сейчас, на церковном кладбище быть не может, однако в эту минуту полностью пропадают всякие звуки. Молчат сверчки, не колышется ни одна травинка. На нас опускается всеобъемлющее безмолвие смерти, могильная тишина окутывает все вокруг невидимым саваном.
А потом Мина бросается на землю, пронзительно воя от горя. Доктор Ван Хелсинг поспешно подхватывает испуганную девочку на руки, в то время как Мина молотит по траве кулаками, противясь попыткам Артура и Джека помочь ей встать.
– Люси, как ты могла? – бессвязно бормочет она. – Как ты могла сотворить с собой такое? Зачем обрекла себя на такие страдания?
Больше всего на свете мне хочется подбежать к ней и обнять, но я боюсь, что Квинси меня застрелит, и потому тоже опускаюсь на траву в нескольких мучительно-близких футах от подруги.
– Я люблю тебя, Мина, – говорю я, но мои слова тонут в ее истеричных криках.
– Ты отняла себя у нас! Ты хоть понимаешь, как жестоко поступила? – кричит она. – Ты безвозвратно запятнала и погубила себя! Погубила свою душу! Ты питаешься кровью живых людей! Я… я не могу… – Плач Мины троекратно усиливает боль в моем сердце.
– Но я здесь, с тобой, – в отчаянии говорю я. – Я здесь, во плоти, с тобой и Артуром, и могу оставаться с вами еще много-много лет! Я никогда вас не покину. Мы с Артуром поженимся, будем навещать тебя и Джонатана, мы все будем вместе! Ваши дети…
– Дети! – ахает Квинси. – Ты – вечная угроза детям миссис Харкер!
Артур бледнеет и падает на скамью, которую только что освободила Мина.
– Артур, – я простираю к нему руки. – В ту последнюю ночь ты говорил, что будешь любить меня такой, какая я есть. Ты сказал…
– Люси, ты чуть не убила ребенка, – шепчет он, раскачиваясь. – Квинси прав, мы все это видели. Я рассмеялся доктору Ван Хелсингу в лицо, когда он сказал мне о своих подозрениях, о том, что он и Джек задумали сделать этой ночью. Я пошел с ними, намереваясь доказать, что они глубоко заблуждаются, пороча твое имя, что было безумием даже предлагать подобный план. Но эта малышка дрожала от страха, а ты схватила ее и… – Он сгибается пополам, уронив голову между коленей, словно вот-вот лишится чувств.
– Как ты мог подумать, что я причиню ей вред? – стону я, уязвленная до глубины души. – Разве ты меня не знаешь? Все вы – не знаете? Я ни за что не навредила бы ребенку!
– Прежняя Люси Вестенра не навредила бы, но ты, ты… – Квинси Моррис плачет.
– Пусть говорит, – вмешивается Джек.
– Люси, управляете ли вы своим голодом? – спрашивает меня доктор Ван Хелсинг. – А клыками? Контролируете ли себя?
Все говорят одновременно: Квинси и Джек спорят, доктор задает вопросы, Артур рыдает на скамейке. Тем не менее в общем шуме четко слышатся слова Мины:
– Прежняя Люси, – глядя на меня, она повышает голос, – терпеть не могла детей. Ты думала, что умело это скрываешь, но я слишком хорошо тебя знала. И теперь, когда ты предала нас, чтобы стать монстром… – Не договорив, Мина вновь разражается слезами, оглушенная горем.
Артур опускается на колени и обнимает ее, баюкает, как ребенка. Оба плачут. Так же он мог бы обнимать меня – с нежностью, защищая от целого мира. Больше он меня так не обнимет. Внезапная уверенность в этом, точно острый кинжал, вспарывает меня снизу доверху, обнажая сердце.
Влад был прав. Артур и Мина меня не примут. Двое самых любимых моих людей скорее откажутся от меня, нежели смирятся с новой формой моего существования. Для них я монстр. Моя обожаемая Мина, ради которой я пожертвовала бы последней каплей крови, считает меня чудовищем, и даже Артур, любивший меня всеми фибрами души, с ней согласен. Они оба отвергли меня, телом и душой.
Квинси вновь вскидывает револьверы, доктор Ван Хелсинг выставляет перед собой связку чеснока, Джек тоже вытаскивает пистолет и дрожащей рукой нацеливает его на меня.
Они прочли на моем лице ярость. Наверное, заметили голубые жилки, проступившие на висках, или клыки, что блеснули при лунном свете, выступив меж ярко-красных влажных губ. Я этого не узнаю, потому что мне не разглядеть своего отражения в их глазах – если я приближусь, один из них меня убьет. Затем, однако, мой гнев стихает, и на смену ему приходит боль. Боль неприятия Миной и Артуром захлестывает меня океанской волной, тащит за собой на глубину. Никогда еще мне не было так одиноко. Я даю волю беззвучным слезам, зная, что, если Квинси снова начнет в меня стрелять, то я не сдвинусь с места и позволю ему меня уничтожить.
Он не стреляет. Впрочем, это уже не важно, ибо пришел миг прощания.
– Всю жизнь я страдала от одиночества, – прерывающимся голосом начинаю я и опускаю взор, чтобы не видеть в чужих глазах страха и ненависти. – Даже те, кто меня любил, не понимали, чего я желала: полной, насыщенной жизни по моим собственным правилам. Быть любимой и в то же время свободной. Я обрела эту