– Люси, вы говорите серьезно? – глухим, настойчивым голосом спрашивает Артур.
Мимо нас проходят люди – супружеские пары, прислуга с покупками, няньки с детьми, и я знаю, что, не сводя глаз друг с друга, мы подаем повод для пересудов. Мне, однако, до этого нет дела; я всматриваюсь в лицо Артура, бледное от страсти, и упиваюсь сознанием того факта, что, несмотря на все могущество стоящего передо мной мужчины, несмотря на его титул, деньги и аристократическое происхождение, сейчас власть принадлежит мне. Он – мой.
И тут все портит… ребенок! Какой-то мальчуган шлепается на мостовую рядом с нами, разбивает коленки и вопит так, будто его прижгли раскаленной кочергой. От его криков у меня сводит зубы, кровь вскипает, и я шарахаюсь от Артура в полубессознательной ярости. Нянька мальчугана мгновенно прекращает болтовню с товарками, кидается к ребенку и суетится над ним:
– Мастер Грэм, вы порвали штанишки! Какой же вы озорник! – воркует она с той странной смесью порицания и гордости, которую я никогда не понимала в иных женщинах.
Мальчишка продолжает истошно реветь, без сомнения наслаждаясь вниманием сочувствующих прохожих. Другие же улыбаются, поджимают губы или смотрят на него снисходительно. В число тех, чье внимание приковал маленький паршивец, попал даже Артур.
– Бедняжка, – бормочет он, в глазах – нежность. – Как расшибся!
– Тише, тише. – Нянька прижимает ребенка к себе. – Успокойся.
Сорванец утыкается носом ей в плечо, рев переходит в глухие всхлипывания, а потом, естественно, детский взгляд падает на меня. Глаза у мальчика темные, круглые и блестящие, в обрамлении длинных, похожих на шевелящиеся паучьи лапки ресниц, из глаз капают крупные слезы. Мальчишка пялится на меня не мигая, из носа в открытый рот сползает белесая сопля, грязные кукольные ручонки цепляются за руку няньки. Заметив его интерес ко мне, та посылает нам с Артуром виноватую улыбку.
– Мастер Грэм, не надо так таращиться, – укоряет она своего подопечного, – это невежливо.
Он мычит в ответ что-то неразборчивое – соплей уже полный рот. Глядя на эту противную маленькую физиономию, я сглатываю, с трудом подавляя рвотный позыв. На память приходит картинка, когда-то попавшаяся мне в книге из библиотеки папа, жуткая иллюстрация к одной из многочисленных «страшилок», которые я так любила читать. Рисунок изображал мертвого ребенка, удивительно похожего на этого мальчишку с его глазами, обрамленными слипшимися ресницами, и раззявленным ртом… ребенка, который вылез из могилы, чтобы нагнать страху на свою мать и наказать ее за нерадивость. С тех пор при виде детей я не испытываю ничего, кроме отвращения и неприязни или, в лучшем случае, полного безразличия.
Нянька опять виновато улыбается.
– Что ты сказал, птенчик мой? – сюсюкает она. – Какая шея?
– Фея, – лепечет мальчик, тыча в меня перепачканным пухлым пальчиком. – Фея!
И хотя показывать на кого-то пальцем куда более невежливо, чем разглядывать, и Артур, и нянька восторженно смеются, как будто перед ними самый очаровательный и смышленый малыш на свете.
– Что он там бормочет? – Я стараюсь сохранять непринужденный тон, но в моем голосе сквозит плохо скрываемое раздражение и брезгливость, так что оба взрослых бросают на меня быстрый взгляд.
– Люси, он сделал вам комплимент, – поясняет Артур. – Мальчик сказал, что вы прекрасны.
– Прошу прощения, мисс. – Нянька подхватывает ребенка на руки и выпрямляется, на ее дружелюбном лице написана тревога. Интересно, что она прочла в моих глазах? – Мастер Грэм не хотел вас обидеть. Он у нас всегда засматривается на красивых людей, а вы уж точно красавица, вот и все. – Она делает короткий книксен и спешит прочь, унося мальчишку, который все еще оглядывается.
– Люси? – Артур изучает меня пристальным взором.
Чутье подсказывает, что я прохожу некое испытание. Моментально сменяю выражение лица и мило улыбаюсь.
– Какое прелестное дитя! – щебечу я. – Ах, эти чудесные ангелочки! Этот комплимент украсил мой сегодняшний день. Вы слышали? Он назвал меня красивой!
Взгляд Артура смягчается и теплеет.
– И, поверьте, это не ошибка, – улыбается он.
Но всю дорогу обратно мой мозг сверлит только одна мысль: нет, ошибка. Само существование этого ребенка – ошибка.
Глава седьмая
Зима сменяется весной, дни становятся длиннее, близится наша поездка в Уитби, и моей матушкой неожиданно овладевает лихорадочная жажда деятельности. В марте она вдруг решает заменить все шторы в нашем лондонском доме, с утра до вечера ходит по мануфактурным лавкам и наконец останавливает выбор на густо-зеленой парче, которая всего на полтона темнее ткани наших нынешних занавесей. В апреле она бросает целую армию слуг на натирку всех поверхностей, починку сломанных часов и покосившихся дверок в шкафах, велит выкорчевать все деревья в саду, чтобы уложить аккуратные каменные дорожки и расставить ненужные статуи.
«Что на тебя нашло, мамочка?» – то и дело недоумеваю я, на что она отвечает: «Хочу привести все твое наследство в порядок, милая». А когда я говорю, что до моего вступления в наследство еще много лет, она лишь ласково треплет меня по щеке и вновь с головой погружается в хлопоты, а я невольно задумываюсь, не заразна ли моя одержимость смертью. Возможно, дыша воздухом, я выдыхаю мечту о смерти напополам со страхом, и мама наглоталась этой смеси. Иного объяснения столь внезапному и болезненному стремлению уладить дела я не вижу.
В начале мая, за неделю до отъезда в Уитби, перед ужином она стучит в дверь моей спальни, чего не делает почти никогда, ибо, по негласному договору между двумя взрослыми женщинами, живущими в одном доме, мы с ней не нарушаем уединения друг друга в личных покоях. Я сижу перед раскрытым окном, дышу весенним воздухом и мечтаю в лучах заходящего солнца, любуясь многочисленными букетами, которыми заставлен мой комод и которые источают сладкий аромат.
– У тебя тут просто цветочная лавка. – Мама вытаскивает парочку увядших цветков из вазы с белоснежными розами. Удивительно, как твои мужчины еще не разорились, скупая для тебя все цветы в Лондоне.
– Они не мои, мама, – смеюсь я, хотя слова вызывают у меня приятное возбуждение: мои мужчины, моя собственность.
– Что ж, надеюсь на скорые перемены. – Мама выносит сухие цветы в коридор и оставляет их на столике – позже прислуга уберет, – затем возвращается в комнату. – Одному из них надоест ухаживать и он заключит официальную сделку, сделав тебе предложение.