– Здравствуй, Люси. Я обещал, что найду тебя снова.
В голосе незнакомца слышится удовлетворенность. Он глядит на меня, и я как будто погружаюсь в дремоту ленивым, томным утром, когда муслиновые шторы рассеивают солнечный свет, делая его мягким и призрачным. Я чувствую, что он изучает меня, но изучает с восхищением. Так бы и сидела здесь целую вечность, нежась под его теплым, спокойным взором.
– Я впервые на этих скалах. Решил начать знакомство с Англией с чего-то прекрасного.
На языке у меня вертится дюжина вопросов: кто он, откуда, зачем приехал, встречались ли мы прежде? Но, как ни стараюсь, я не могу спросить об этом. И взглянуть на него – тоже. Мои слова и действия будто бы заперты за незримыми воротами. Кашлянув, я задаю следующий вопрос, который дается мне легко:
– И что же, увидели вы нечто прекрасное?
– О да, – говорит он с улыбкой в голосе.
В свои девятнадцать я привыкла к восхищению окружающих. Мне дарили цветы и подарки, осыпали комплиментами и писали любовные письма, я получила три предложения руки и сердца, но похвала из уст этого человека, которого я пока толком и не разглядела, отчего-то значит больше, чем любой глупый флирт. Я потрясенно осознаю, что все, происходившее в моей жизни до этой минуты, не имеет никакого значения. Я ждала только этого мгновения. Ждала его.
Он проводит большим пальцем по моей щеке, и я закрываю глаза, наслаждаясь прохладой нежного прикосновения. Вопросы, которые мне не терпится задать, рассеиваются, как полуденные тени. Я не хочу знать ничего, кроме того, что он сам соизволит мне открыть.
– Я прихожу сюда каждый день, – сообщаю я. – Утесы дают мне покой, которого нигде больше не найти. Я сижу на этой скамье, смотрю на море и, кажется, ощущаю себя между двумя мирами. Явь и сон, мир живых и…
Рассеянный солнечный свет его взгляда обращается в слепящий, жгучий луч:
– И?..
– …и мертвых.
«Он изумлен», – думаю я, и осознание, что мои слова способны его удивить, кружит голову и пьянит. Я испытываю странную гордость за то, что, оказывается, могу вызвать у него какие-то чувства.
– Я часто представляю, каково это – перебраться через ограждение и рухнуть вниз, – признаюсь я, и мой голос звучит мечтательной мелодией. Мне так легко делиться с этим человеком самым сокровенным, это происходит естественно и неизбежно, как дождь с небес. – Я воображаю, как перелезаю за ограду, как мои подошвы скользят по осыпающейся земле, и вот уже подо мной нет ничего, кроме воздуха, и я падаю в море.
Он поглаживает волосы за моим плечом – ласково, совсем как мама.
– А если ты упадешь не в воду, а на камни? – спрашивает он спокойно, как если бы мы говорили о погоде.
– Я приму и эту участь.
– Ты настолько утомлена жизнью, что охотно предпочтешь объятья смерти?
– Смерть взывает ко мне, однако рядом со мной есть люди, ради которых я выбираю жизнь. Мама… моя дорогая подруга Мина… и Артур.
Взгляд незнакомца остер, будто лезвие ножа, приставленного к моему горлу. Его крупная, холодная рука накрывает обе мои, лежащие у меня на коленях, и я разворачиваю их ладонями вверх, чтобы они коснулись его ладони.
– Артур – тот, кто тебя любит?
– Он отдал мне свое сердце, а скоро даст и свое имя.
– А твое сердце? Кому отдано оно?
– Мое сердце подобно морю, – печально говорю я, и пальцы незнакомца легонько обхватывают мои. – Темная глубина, покорить которую не дано ни одному мужчине.
– Не соглашусь, – тихо говорит мой визави. – Ты – не море, но мореход. Странница, как и я. Ты хочешь вести свой корабль в далекие края, ступать по неизведанной земле, встречать невиданные чудеса. – Большим пальцем он водит по линиям на моей ладони, словно знает их, как свои собственные. – Ты хочешь вкусить жизнь во всей ее полноте, но чувствуешь себя прикованной. И… ты ошибаешься.
Я вся дрожу. Я до того растрогана, что, кажется, сейчас разрыдаюсь.
– В чем же?
– Ты ошибаешься, если думаешь, будто мне не видны твои оковы. Люси, я их вижу.
Подушечкой большого пальца он гладит внутреннюю сторону моего запястья, так нежно, что моя тоска переливается через край. Слезы обжигают мне щеки и капают на наши сплетенные пальцы. Он подносит мою мокрую руку к своему лицу, но, вопреки моему ожиданию, не целует ее, а смачивает моими слезами глаза, как если бы хотел избавить меня от боли, забрав ее себе.
– Я знаю, почему тебя тянет к местам упокоения мертвых, к кладбищам, подобным этому. Здесь есть свобода. Здесь никто не прислушивается к нашим словам, не следит за нами, не пытается переделать нас на свой лад.
Я подавляю всхлип. Этот человек меня видит. Видит, как никто и никогда, ни в прошлом, ни в будущем.
– Скажите мне, что это не просто сон. Что я не должна проснуться и вновь ощутить свое одиночество.
– Ты проснешься, – ласково говорит он. – Но, обещаю, Люси, отныне ты не будешь одна. Только не теперь, когда я тебя нашел и мы здесь, в месте, известном лишь нам двоим, между явью и сном.
– Между живыми и мертвыми, – шепчу я, и эти слова, будто заклинание, снимают с меня пелену гипнотического оцепенения. Я снова могу задать какой угодно вопрос, двигаться как угодно, смотреть куда угодно. Я понимаю, что возвращенная воля – это дар, преподнесенный мне незнакомцем, и что я прошла некое испытание. Наконец-то я могу повернуться и впервые разглядеть его как следует.
Мужчина на скамье рядом со мной похож на скалу – каждая его черта словно высечена из сурового камня, но не рукой человека, а временем и безжалостным воздействием ветра и воды. Он напоминает эти утесы, и представлять, как я бросаюсь в его объятья, для меня так же соблазнительно, как воображать стремительное падение навстречу гибели. Его кожа бела, словно цветок, зажатый у меня в руке, и эта белизна еще более оттеняется волнистыми темными волосами, чуть подвивающимися на висках и шее. У него густые брови, длинный прямой нос и тонкие бледные губы.
Но главное, что меня завораживает, – его глаза. Если бы, рисуя океан, художник мог выбрать лишь один цвет, то использовал бы именно этот. Я смотрю в сине-зеленую пучину и вспоминаю каждое лето, проведенное на этих скалах, каждый раз, когда мое тоскующее сердце рвалось к горизонту. Это цвет одиночества, бесплодных мечтаний, боли от необходимости скрывать свое истинное «я» и свои истинные желания.