Не в силах терпеть оскорбления от этой скотины, я вскочил с места. Так случилось, что в руках у меня в тот миг оказался большой нож – мы как раз готовились приступить к расправе с жареными говяжьими ребрами, и моим первым побуждением было бросить нож и врезать врагу кулаком. Попробуй я так и поступить, всего вероятней, мне пришлось бы дорого поплатиться за свою опрометчивость. Не успел я подняться, как Барбудо налетел на меня, в руке у него был нож. Страшный удар метил в меня, но, по счастью, Барбудо промахнулся; в тот же миг я нанес ему свой удар, и он отшатнулся с ужасной раной на лице. Все произошло в одну секунду, прежде чем кто-нибудь из остальных успел вмешаться; в следующий миг они нас разоружили и принялись промывать рану этому грубияну. Во время этой операции, которая, надо полагать, была весьма болезненной, поскольку старая негритянка настояла, чтобы рану промывали не водой, а ромом, это животное так и сыпало неистовыми ругательствами, клятвенно обещая вырезать мне сердце и сожрать его, потушив с луком и приправив тмином и разными прочими пряностями.
С тех пор я часто вспоминал об этих изощренных кулинарных рецептах варвара Бласа. Должно быть, какая-то искра дикого гения Восточного края мерцала-таки в его бычьих мозгах.
Когда он наконец замолк, изнемогший от пережитой вспышки бешенства, от боли и кровопотери, старая негритянка напустилась на него, восклицая, что наказан он поделом: ведь разве он, не слушая ее своевременных предупреждений, не одолжил свое лассо, чтобы эти двое еретиков (а именно так она нас и называла) поймали корову? Ну вот, теперь его лассо пропало, а потом его дружки в благодарность (а только такой благодарности и можно было ждать от этих, падких до молока) сделали полный разворот и едва его не убили.
После ужина капатас улучил минуту, чтобы переговорить со мной наедине, и, с сугубым дружелюбием в повадке и со множеством околичностей в речах, посоветовал мне покинуть эстансию, потому что оставаться здесь мне было бы небезопасно. Я ответил, что не вижу за собой вины, так как нанес удар, защищаясь; а кроме того, на эстансию меня прислал друг управляющего, так что я считаю нужным непременно увидеться с ним и представить ему свою версию случившегося.
Капатас пожал плечами и закурил сигарету.
Наконец вернулся дон Поликарпо, и, когда я рассказал ему свою историю, он слегка усмехнулся, но ничего не сказал. Вечером я напомнил ему о содержании письма, привезенного мною из Монтевидео, и спросил, собирается ли он дать мне какую-то работу на эстансии.
– Видите ли, друг мой, – ответил он, – нанимать вас сейчас на работу смысла нет, хотя понадобиться кое-кому вы определенно можете, ведь до властей уже должны дойти известия о вашей стычке с Бласом. Не сегодня завтра их можно ждать здесь, они займутся расследованием этого дела, и, вероятно, вы и Блас, оба будете взяты под стражу.
– И что же вы мне посоветуете? – спросил я.
Ответ был такой:
– Когда страус спросил оленя, что бы тот посоветовал сделать, если появятся охотники, олень отвечал: «Беги во все лопатки».
Я посмеялся его славной побасенке и возразил, что, я думаю, власти вряд ли станут беспокоиться из-за моей персоны – и что мне не улыбается куда-то бежать.
Бровастый, который прежде держался со мной скорее покровительственно и как бы меня опекал, теперь выказывал мне самую теплую дружбу, к которой, когда мы оставались с ним наедине, примешивалась даже известная доля почтительности, но, находясь в обществе остальных, остерегался выставлять напоказ свою со мной близость. Сперва я не очень понимал, в чем причина этой перемены в его обращении, но вот как-то он с таинственным видом отвел меня в сторонку и завел речь с чрезвычайной доверительностью.
– Не тревожься ты из-за Барбудо, – сказал он. – Никогда он больше не осмелится поднять на тебя руку, и, если только ты снизойдешь заговорить с ним по-доброму, он станет твоим покорным рабом и будет гордиться тем, что ты вытираешь свои сальные пальцы об его бороду. Не бери в голову, что тебе Майордомо говорит – он тоже тебя побаивается. Если власти тебя и заберут, так только чтобы посмотреть, нельзя ли что-то с тебя поиметь: держать тебя долго не будут, ведь ты иностранец, и тебя нельзя заставить служить в армии. Но когда ты снова окажешься на воле, тебе непременно надо будет кого-то убить.
Изумленный донельзя, я спросил его почему.
– Видишь ли, – ответил он, – теперь в этом департаменте у тебя стойкая слава настоящего бойца, а ничему другому мужчины тут так не завидуют. Это вроде как в нашей старой игре, Pato, «утка» называется: один кто-то утащит утку и бежать, а другие все – за ним, и пока они не отступятся и не бросят его догонять, он должен доказывать, что, раз взявши, может удержать, что взял. Есть несколько бойцов-драчунов, ты их не знаешь, они все решили найти случай с тобой схватиться, чтобы твою силу испытать. В следующей схватке ты должен не ранить, а убить, иначе не видать тебе покоя.
Меня сильно обескуражил такой результат моей случайной победы над Бородачом-Бласом, и мне была совсем не по душе та слава, венец которой мой непрошеный друг Кларо, казалось, с такой уверенностью на меня возложил. Мне, конечно, лестно было слышать, что моя репутация хорошего бойца уже успела установиться в таком воинственном департаменте, как Пайсанду, но последствий сего приходилось ожидать, мягко говоря, неприятных; и я тут же, поблагодарив Бровастого за дружеский совет, решил покинуть эстансию как можно скорее. Я бы не стал бежать от властей, ведь я не был никаким злодеем, но от необходимости убивать людей ради сохранения мира и покоя бежать было совершенно необходимо. И на другое утро, спозаранку, к великому неудовольствию моего друга – и не сказав никому ни слова о моих планах, я сел на своего коня и покинул Отдых Бродяги, чтобы искать приключений где-нибудь в других местах.
Глава V
Колония английских джентльменов
Я с самого начала не особенно верил в то, что эстансия и вправду станет полем моей деятельности; слова Майордомо, сказанные им по возвращении, и вовсе эту веру погасили; и если я, выслушав притчу про страуса, все же оставался