Дав еще несколько добрых советов, он пожелал мне спокойной ночи и удалился, оставив у меня в душе странно-неприятное ощущение, что мы с ним будто бы на какое-то время поменялись характерами и что в своем новом качестве я выступал настолько же неудачно, насколько выбился из сил, играя прежнюю мою роль. Он был сама искренность, а я, подобрав сброшенную им маску, нацепил ее, как бы вывернув наизнанку, так что во все время нашей беседы чувствовал себя донельзя неловко. И что еще гаже, я, кроме того, был уверен, что маске этой совершенно не удалось скрыть подлинное мое лицо и что он понимал не хуже меня самого истинную причину перемены, им во мне замеченной.
Скверные эти раздумья не так уж долго меня мучили, и скоро я ощутил изрядный прилив бодрости при мысли о предстоящей схватке с правительственными войсками. В результате ночью я почти не спал и на другое утро все еще бодрствовал, когда труба пронзительно сыграла побудку едва у меня не над ухом. По сигналу я мигом поднялся в настроении куда более жизнерадостном, чем все последнее время. Я почувствовал, что, кажется, уже в состоянии преодолеть эту безрассудную влюбленность в Долорес, сделавшую нас обоих несчастными, и, когда мы вновь расселись по седлам, моя «кастильская серьезность», о которой саркастическим тоном упомянул генерал, почти совсем рассеялась.
Никаких экспедиций в этот день снаряжено не было; сделав переход в двенадцать-тринадцать миль в восточном направлении и приблизившись к бескрайней гряде Кучилья-Гранде, мы встали лагерем и, пополдничав, вторую половину дня посвятили кавалерийским ученьям.
На следующий день состоялось великое событие, к которому мы готовились накануне, и я положительно утверждаю, что, имея под своей командой такой никудышный материал, никто не смог бы добиться большего, чем Санта-Колома; но, увы, несмотря на все его усилия, дело кончилось катастрофой. Я говорю «увы» не потому, что я, хоть в какой-то степени, всерьез проникся интересом к местной политике, но потому, что, обернись все по-иному, это немало послужило бы к моей выгоде. Кроме того, великое множество бедолаг, которые с незапамятных времен были унижаемы и презираемы, пришло бы тогда к власти, а ничтожным негодяям из партии Колорадо пришлось бы, в свою очередь, попробовать «горький хлеб» изгнанья. Здесь читателю, быть может, приходит на память басня о лисе и мухах, но по мне, тут лучше подходит побасенка Лусеро про дерево по имени Монтевидео и про болтливую колонию, поселившуюся у него в ветвях, себя же я предпочел бы видеть в роли быка, одного из величественной бычьей армии, собирающейся подвергнуть обезьян осаде и примерно наказать за их дурное поведение.
С утра пораньше мы позавтракали, затем каждому было приказано оседлать свою лучшую лошадь (ибо у всякого тут было по два, по три скакуна в распоряжении). Я, конечно, оседлал коня, предоставленного мне генералом и содержавшегося в резерве для особо важных случаев. Мы сели по коням и неспешным шагом проследовали через совершенно дикую и сильно пересеченную местность по направлению к Кучилье. Около полудня прискакали разведчики и донесли, что враг уже близко. Сделав получасовой привал, мы, по-прежнему не спеша, двинулись дальше, а часов около двух пересекли Канада де Сан-Пауло, глубокую лощину, по ту сторону которой равнина шла на подъем и подымалась до высоты футов в сто пятьдесят. В лощине мы остановились напоить лошадей и услыхали, как противник продвигается вдоль нее быстрым ходом, очевидно намереваясь отрезать нам путь возможного отступления к Кучилье. Переправившись через речушку Сан-Пауло, мы стали медленно подниматься по косогору на той стороне лощины, пока не взобрались на самый верх, и там, оборотясь, увидели внизу под собой противника. Числом их было человек до семисот; растянувшись длиннейшей цепью, они скорой рысью двигались к нам вверх от лощины. Мы быстро построились тремя колоннами, средняя численностью в двести пятьдесят человек, крайние – по двести человек в каждой. Я находился в одной из фланговых колонн, нас было четверо в передней линии. Мои товарищи по оружию, прежде беспечные и разговорчивые, вдруг притихли, помрачнели, а кое-кто даже спал с лица и был явно напуган. С одной стороны от меня был неугомонный проказник, мальчишка лет восемнадцати, смуглый коротышка с обезьяньей мордочкой и с голоском-фальцетом, по-старушечьи тонким. Я увидел, как он вытащил короткий острый нож и, не опуская глаз, три или четыре раза резанул им сверху по