– Собираешься перерезать подпругу и дать деру, трусишка? – сказал я.
– А ты что собираешься сделать? – возразил он.
– Сражаться, – ответил я.
– А что тебе еще остается, господин французик? – сказал он и осклабился.
– Послушай, – сказал я, – после боя я тебя отыщу и высеку за то, что ты имел наглость назвать меня французиком.
– После боя! – воскликнул он и скорчил забавную гримасу. – А чего ж не в том году? За такой долгий срок какие-нибудь Колорадо закрутят с тобой любовь и – и – и…
Тут он объяснился без слов, чиркнув себя ребром ладони по горлу, закатив глаза и издав серию булькающих звуков на манер человека, которого подвергли болезненной операции перерезания горла.
Наш диалог велся шепотом, но пантомима, им разыгранная, обратила на нас внимание соседей, и теперь он озирался, скалясь, кивая головой и как бы показывая им, что его домодельное остроумие одержало тут победу. Я решился, однако, не давать ему спуску, вынул свой револьвер и наглядно ему продемонстрировал.
– Глянь сюда, ты, маленькая дрянь, – сказал я. – Знаешь ли ты, что я и многие другие в этой колонне получили приказ от генерала застрелить любого, кто попытается удрать?
Эти речи заставили его тут же примолкнуть. Он побелел, насколько позволяла ему его смуглая кожа, и принялся озираться с видом затравленного зверька в поисках норки, куда бы скрыться.
По другую руку от меня сивобородый пожилой гаучо, в каких-то несусветных лохмотьях, запалил сигарету и, забыв обо всем вокруг, кроме вдохновительного аромата крепчайшего черного табака, распирал свои легкие, глубоко вдыхая, а затем испуская облака синего дыма сперва в лицо своим непосредственным соседям, а затем окутывая благоухающим туманом треть нашей армии.
Санта-Колома был на высоте положения; быстро проскакав от колонны к колонне, он обратился к каждой по очереди и, пользуясь так хорошо ему знакомым, затейливым и выразительным слогом гаучо, обрушил на Колорадо свои обличения с такой яростью и красноречием, что кровь снова стремительно прилила к побледневшим было щекам многих его сторонников. Он кричал, что их враги – предатели, воры, убийцы, что они совершили мильон преступлений, но все это было ничто, ничто по сравнению с одним черным преступленьем, в каком до сей поры ни одна политическая партия не бывала виновна. Бразильское золото и бразильские штыки привели их к власти, они были позорными наемниками на службе у империи рабов. Он сравнил их с человеком, который женится на красавице и продает ее богатею, с тем чтобы самому дальше жить в роскоши на доходы от собственного бесчестья. Омерзительное пятно, которым они осквернили честь Восточного Берега, могло быть смыто одной лишь их собственной кровью. Указывая на подступающее войско, он сказал, что, когда эти презренные наймиты разлетятся как пух под дуновением ветра, вся страна, как один человек, встанет под его знамена и Восточный Берег после полувекового упадка освободится раз и навсегда от бразильского проклятья.
Размахивая своей саблей, он во весь опор пронесся назад, к голове своей колонны, приветствуемый бурей выкриков «вива».
Затем великая тишина опустилась на наши ряды; тем временем противник на рысях, с веселыми звуками труб, поднимался по косогору и, покрыв вверх по откосу расстоянье в три сотни ярдов, уже грозил замкнуть нас в огромное кольцо, как вдруг прогремела команда в атаку, и, под водительством Санта-Коломы, мы ударили на них вниз с горы.
Люди военные, читая этот незамысловатый, бесхитростный отчет о битве на Восточном Берегу, могут почувствовать искушение раскритиковать тактику Санта-Коломы, поскольку люди его, вроде арабов, были лишь всадники и ничего больше, а вдобавок и вооружены они были пиками и палашами, оружием, которому, чтобы применить его с успехом, требуется свободное пространство. И все же, беря в рассуждение все обстоятельства, я уверен, что он поступал правильно. Он знал, что был слишком слаб, чтобы встречать неприятеля обычным способом, выставляя бойца против бойца, и что если он потерпит поражение, то его недолгий престиж рассеется как дым, а восстание захлебнется. Решившись рискнуть всем и зная, что в открытом бою он наверняка будет разбит, он положился лишь на то, чтобы продемонстрировать лихую отвагу, собрать свое хиловатое воинство в колонны и бросить его на врага в надежде таким образом посеять панику среди противника и вырвать победу.
Залп из карабинов, которым мы были встречены, не причинил нам вреда. Во всяком случае, я не видел рядом с собой опустевших седел. В считаные мгновенья мы пронеслись сквозь передовые линии. Наши разразились триумфальными воплями, а трусливые недруги рассыпались перед нами кто куда. Мы победно проскакали до самого низа горы, а там натянули поводья, ибо перед нами был поток Сан-Пауло, а за немногими отдельными вояками из рассеянного нами войска, перебравшимися на тот берег и удиравшими на манер бегущих от охотников страусов, вряд ли стоило гнаться. Как вдруг большой вражеский корпус с громкими криками ринулся вниз по холму, ударив по нам с тыла и с фланга, и тут смятение охватило нас. Напрасны были слабые попытки нескольких наших офицеров развернуть наши силы и встретить нападавших лицом к лицу. Я совершенно не в состоянии дать хоть сколько-нибудь ясный отчет о том, что произошло сразу же вслед за тем, поскольку все мы, друзья и недруги, смешались на несколько минут в дичайшей неразберихе, и как я выбрался оттуда без единой царапины, до сих пор для меня тайна. Не раз я столкнулся в жестокой схватке с людьми Колорадо, отличавшимися от наших своими мундирами, и несколько страшных ударов клинков и пик целили в меня, но каким-то чудом все они пришлись мимо. Шесть раз я разрядил свой револьвер Кольта, но попали мои пули в кого-то или нет, сказать не берусь. В итоге я обнаружил себя в окружении четверых наших, утекающих из схватки, яростно пришпоривая лошадей.
– Гоните, капитан, сюда, за нами, – крикнул один из них, знавший меня и все пытавшийся присвоить мне званье, на которое у меня не было права.
Пока мы скакали прочь, огибая холм по направлению к югу, он уверил меня, что все потеряно, указывая в качестве подтверждения на видимые там и сям фигурки наших, устремляющиеся прочь с поля битвы во всех направлениях. Да, мы были разгромлены, сомнений никаких, и я не