Мне очень легко представить, как некая сверхдобродетельная персона говорит: «Увы, несчастный человек, заблудшая душа, как мало значения следует придавать твоим ошибочным суждениям, с помощью которых ты тщишься оправдать человеческие беззакония, – ведь твое собственное повествование ясно показывает, что моральная атмосфера, воздухом которой ты дышал, полностью тебя развратила! Перечти свои собственные записки, и увидишь, что, согласно нашим понятиям, ты различным образом и во множестве случаев преступил границы дозволенного и что в тебе нет даже тени раскаяния по поводу всего того пагубного, что ты подумал, сказал или совершил».
Я читал не так много философских книг, потому что каждый раз, как я собирался стать философом, «всегда в дело вмешивалось счастье», как кто-то сказал; а кроме того, мне больше нравилось изучать людей, чем книги. Но среди того немногого, что я прочел, мне попался пассаж, который я хорошо запомнил, его-то я и процитирую в качестве ответа любому, кто попытается назвать меня безнравственным человеком на том лишь основании, что мои страсти не всегда оставались в статическом состоянии подобно гончим – если воспользоваться сравнением одного южноамериканского поэта, – дремлющим у ног охотника, отдыхающего в полдень под скалой. «Следует рассматривать волнения души, – говорит Спиноза, – не в свете порочности человеческой натуры, а как проявления свойств, столь же ей присущих, как жара, бури, гром и тому подобное присущи природе атмосферы, каковые явления, хоть и причиняют беспокойство, все же необходимы, и имеют определенные причины, посредством познания коих мы стремимся понять природу самих этих явлений, и дух получает столько же наслаждения от правильного их понимания, как от познания таких вещей, которые услаждают наши чувства». Дайте мне явления, причиняющие беспокойство, а к ним добавьте толику вещей, услаждающих чувства, и, уверяю вас, жизнь моя будет и здоровее, и счастливее, чем у персоны, которая обретается на облаках и, наблюдая испорченность природы, всякий раз заливается краской.
Часто говорится, что идеальное государство – Утопия, где нет места глупости, злодейству, скорби, – обладает особым очарованием для человеческого духа. Теперь, когда приходится встречаться с подобными бреднями, мне нет дела, что за великие личности их провозглашают, я не делаю попыток полюбить эти выдумки, или поверить в них, или хотя бы поучаствовать в модной светской болтовне на эти темы. Я ненавижу все эти грезы о вечном мире, все эти чудесные города солнца, в которых люди проводят свои безрадостные монотонные годы, предаваясь мистической медитации или находят наслаждение, наподобие буддийских монахов, в созерцании пепла целых поколений умерших посвященных. В таком государстве есть нечто неестественное, нечто невыразимо гадкое: с могильным сном без сновидений легче примириться активному, здоровому духу, чем с таким существованием. Если бы вышло так, что синьор Гауденцио ди Лукка, благодаря своему знанию чудодейственных свойств натуры, все еще жил и здравствовал, и если бы он явился предо мною здесь, на этой горе, и сообщил, что священное государство в Центральной Африке, в котором он жительствует, не просто досужая выдумка, а потом предложил бы сопроводить меня туда, я бы отказался с ним пойти. Я предпочел бы остаться тут, на Восточном Берегу, хотя бы, поступив так, я, в конце концов, стал таким же скверным, как и все здешние обитатели, и даже готовым «идти на резню и бесчинства» в борьбе за президентское кресло. Ибо в родной моей Англии, хоть она и не столь совершенна, как древнее Перу или страна Пофар в Центральной Африке, я слишком долго был разлучен с природой, а теперь, в этом восточном крае, чьи политические злодеяния – просто скандал и шок для чистенькой Англии и не столь чистенькой Бразилии, я с нею воссоединился. Потому-то я люблю этот край со всеми его грехами и винами. И здесь, как Санта-Колома, я опущусь