– А на лесозаготовках зарабатывают?
– Там зарабатывают.
– Что ж вы там не работаете?
– Да куда мне с детьми скакать с места на место. У меня их двое. Я уж здесь привыкла.
– А что, мужа-то нет?
– Нет мужика… – Она аккуратно собрала щепки, бросила их в печь. – Старший-то у меня семилетку кончил и в город подался на каменщика учиться. Вызов ему пришел оттуда. Уж так рад! Да и я радехонька – лишний рот с плеч.
В дверь вошел сухощавый мужик средних лет с таким выражением лица, как будто он знает что-то такое, от чего все могут ахнуть.
– Саня, – обратился он к женщине, – поди навивай, Мазепа приказал.
– Он здесь?
– Нет… Давеча верхом на Мади подался. А мне наказал распорядиться…
Женщина натянула тряпичные рукавицы и пошла на двор.
– Механизация механизацией, а все равно без лошади и в лесу ни шагу, – прищуриваясь, словно оценивая меня, хрипло заговорил вошедший. – Шорник в колхозе первый человек… А здесь…
– Вы, должно быть, шорником работаете? – спросил я его.
– Без расценок какая работа! Я тебе, положим, клещи переберу, а ты опиши все как есть. Или возьми потник – он у тебя сопрел, а ты с ним возись.
В сторожку вошел плечистый человек в новом полушубке.
– Вот это Евстафий Дмитрич, ветврач, – сказал шорник. – На него все лошади замыкаются.
Мы поздоровались.
– Ты ему расскажи насчет поросят, – попросил шорник ветврача.
Евстафий Дмитрич вдруг заговорил очень тихим, тонким, не по комплекции, голосом:
– Видите ли, ОРС тут бракованных поросят продает по дешевке. Вот рабочие жалуются.
– На то, что дешево?
– Нет, на то, что поросята потом дохнут. Видите ли, для отчетности ОРСу выгодно проводить поросят проданными, пусть даже дешево. Это значит – помощь населению. А какая же это помощь – одна видимость. Я им запрещал, да не слушают меня. – Он говорил равнодушно, не веря, что его слова что-то могут изменить.
– А Мазепа знает?
– Мазепа все знает.
– Почему ж он не запретит?
– Не выгодно ему с ОРСом ругаться. Без мяса оставят… Рабочие и так разбегаются. А план выполнять нужно.
Вошел Попков, за ним высоченный мужчина в тулупе, с кнутом в руках. Это и был Гетман, здешний лесник. Он уже собрался ехать на Мади, вслед за Мазепой.
– Зачем вы за ним гонитесь? – спросил я лесника.
– Ему новые лесосеки дали… Не проверишь – он обязательно лишку прихватит. Да выберет, что получше.
– Возьмите меня… Мне он тоже нужен.
Гетман критически осмотрел мою куртку:
– В этой одежке до пупа только за девками бегать – полы в ногах не путаются. А в санях да по тайге тулуп нужен.
– Тулупов у нас нет, – сказал ветврач. – Так что поезжайте с Попковым до Ачинского.
– За Баином перемело дорогу? – спросил Попков.
– Перемело. Но с утра машины пробили, проедешь, – успокоил его лесник.
– Вот опять же непорядок, – снова сердито заговорил шорник, поглядывая с неодобрением на меня. – Ведь каждый день за этим Баином машины вязнут. Переметает не больше километра. Что бы плетень там поставить? Нет никому до этого дела… – Он смотрит на меня с такой укоризной, словно я-то и есть главный дорожный мастер.
Чтобы как-то оправдать себя в глазах шорника, я спросил Евстафия Дмитриевича:
– А почему снегозадержатели там не поставят?
– Не знаю, – пожал плечами ветврач. – Оно дело-то пустяковое, да сверху никто не распоряжается… Видать, привыкли.
– Теперь дорога сносная, – возразил свое Попков. – Зачем понапрасну обижаться. Вот летом фасон другой…
– Это уж точно… Летом тяжельше.
– Сахару месяцами не было.
– Что там сахару! Хлеба не подвозили…
– А нынче и хлеб, и сахар… Магазин вон торгует. Чего еще надо?
– Зачем обижаться? Теперь жить можно.
– Точно, точно, – повторяли со всех сторон, и даже шорник согласно кивал головой.
* * *
Километровый участок дороги за Баином мы пробивали медленно метр за метром; машина дрожала от рева и напряжения, продвигаясь мелкими рывками по заметенной колее. И когда уже оставалось рукой подать до лесной опушки, грузовик затрясся, как в ознобе, и стал.
– Так… Понятно! – Попков выключил зажигание и вылез из кабины.
С минуту он осматривал задние скаты, зачем-то бил каблуком по неподатливой, как дерево, резине и наконец изрек:
– В колесник сели… Это мы си-ичас.
Он полез в кабинку, сдвинул сиденье и выбросил оттуда грязную брезентовую куртку, топор, пилу и лопату.
– Дай покопаться? – попросил я.
– Сиди! – Он взял лопату, встал на одно колено и начал откидывать снег из-под задних колес.
– Это еще ничего… Снег ноне неглубокий. Вот в марте сядешь – беда. Не докопаешься.
По словам Попкова получалось так, что я попал в самую счастливую пору его шоферской жизни. Вот комедиант! Меня это стало раздражать.
– Значит, у вас теперь самая легкая пора?
– Чего? – Он перестал копать и глядел на меня с недоумением.
– Легкая пора, говорю, у тебя.
– Ага! И у тебя сейчас будет легкая пора, – подмигнул мне Попков. – Ну-ка, подай куртку! Та-ак… А теперь лезь под машину! Полезай, полезай! Во-от… Протаскивай рукава сквозь колесо… Та-ак! Ташши, ташши! Чего смотришь? Ну-к, дай сюда.
Он, сердито сопя, стал повязывать брезентовую куртку на заднее колесо. Рукава протянул между скатами и скрутил их жгутом. Потом залез в кабину, громко хлопнул дверцей. Заурчал, завизжал мотор, затряслась машина, и бешено закрутились задние колеса, поднимая снежную пыль. Ни с места…
Попков высунулся из кабинки:
– Эй, из конторы! Возьми топор и дуй в лес. Вагу сруби подлиньше… Да еще чурбак! Вывешивать машину будем.
А потом негромко матюгнулся вслед мне:
– Легкая пора! Язви тя…
Странно, меня ничуть не обидела ругань Попкова. Мне даже доставляло какое-то непонятное удовольствие его озлобление. Еще несколько минут назад я думал о скверной привычке человека довольствоваться малым.
Но это была привычка циркача, танцующего на канате. А что нам стоит? Перекувыркнуться? Пожалуйста! Все очень просто… Но не вздумай сказать ему, что работа его и в самом деле простая и легкая.
Пока я вырубал вагу и чурбак, пока нес их из лесу, обливаясь потом, возле грузовика уже крутился «газик», а мой шофер командовал, размахивая руками:
– Давай назад! Осади, говорят!! То-ой!
– Эй, из конторы! – крикнул он, увидев меня. – Ты что, в лес по грибы ходил, что ли ча? Давай сюда! Чего остановился? Обрубок клади под колесо… Та-ак! Да это ж нетто вага? Это ж бревнище! Хоть в венец укладывай… Эх, заставь богу молиться… медведя.
Он подошел