Я роюсь в коробке, пока не нахожу фотографии. Их нужно было поместить в альбом, но я так и не решился сделать это.
Мой взгляд останавливается на первом снимке, на котором миссис Мессина улыбается в камеру. Я поднимаюсь на островок и, сев рядом с Хейвен, показываю ей фото.
— Это твоя мама. Виола Мессина.
Ее рука трясется, когда она берет фотографию, а когда ее подбородок начинает дрожать, я обнимаю ее и прижимаю к себе.
— Она такая красивая, — шепчет Хейвен.
— Твое имя было последним, что она сказала.
Хейвен прислоняется головой к моей груди и шмыгает носом.
— Карина Мессина. Странное ощущение.
— Понимаю, — бормочу я.
Она забирает у меня фотографии и смотрит на следующую, на которой она сидит на спине Диего. Ко лбу у него привязан пустой рулон туалетной бумаги, а лицо выражает полное равнодушие. Есть еще одно фото, где мы с ней в той же позе.
— Боже мой, они такие милые.
— Ты заставила нас ползать, притворяясь единорогами. — Я поглаживаю ее руку, посмеиваясь. — Твой отец так смеялся, что с трудом делал фотографии, что еще больше злило Диего.
Хейвен переходит к следующему снимку, на котором мистер и миссис Мессина сидят на улице на раскладных стульях.
— Мои родители. — Когда она вытирает лицо, я понимаю, что она плачет, и целую ее в висок.
— Твоего отца звали Коррадо Мессина, — говорю я ей, пока она продолжает просматривать фотографии.
Когда она смотрит на фото, на котором отец держит ее на руках, а мать целует в щеку, у нее перехватывает дыхание.
— Лео, я помню это! Кажется, это был мой день рождения. Там был розовый торт с единорогом.
Я бросаю взгляд на ее лицо и испытываю прилив облегчения и счастья от того, что она не совсем забыла свою семью.
— Это был твой шестой день рождения, за месяц до нападения.
— Я помню своих родителей, — всхлипывает она, и, прижимая фотографию к груди, начинает плакать, а я крепко обнимаю ее и целую в волосы. Ее голос дрожит, когда она говорит: — Я хочу все вспомнить.
— Жаль, что я не могу поделиться с тобой всеми своими воспоминаниями, — шепчу я.
— Расскажи мне больше. Я хочу знать все.
— Однажды после школы, когда мы с Диего вернулись домой, твоя мама сидела на полу и плакала. Мы подумали, что она упала и ушиблась, но она была расстроена, потому что ты только что сделала свои первые шаги, а пока она доставала фотоаппарат, ты села, и она не успела сфотографировать тебя.
Пока Хейвен продолжает просматривать фотографии, я соскальзываю с островка и начинаю готовить еду.
Я усмехаюсь, когда в моей памяти всплывает еще одно воспоминание.
— Однажды утром ты застала своих родителей за сексом. Диего был ужасно возмущен. Мне пришлось вытаскивать тебя из их спальни, пока они кричали, чтобы ты ушла. — Я начинаю смеяться. — Ты так волновалась, потому что думала, что твой отец застрял внутри мамы, и хотела помочь разнять их. — Я смотрю на Хейвен. — Твои родители целый месяц не могли смотреть мне в глаза и постоянно извинялись.
— Ты видел их голыми?
Я киваю, и снова усмехаюсь.
— Сейчас я могу посмеяться над этим, но тогда это был самый неловкий момент в моей жизни.
Хейвен улыбается, слушая меня, поэтому я продолжаю рассказывать ей историю за историей, пока готовлю еду.
Когда я ставлю тарелки на мраморную столешницу, она спрыгивает и садится на табурет рядом со мной.
Мы едим, и, сделав глоток воды, я говорю:
— Прости, что напугал тебя в первые два дня, когда привез сюда.
Ее взгляд встречается с моим.
— Тебе придется извиняться до конца наших дней.
Я киваю, готовый сделать все, что она захочет.
Хейвен наклоняет голову и несколько секунд смотрит на меня, после чего говорит:
— Может, я и идиотка, но я прощаю тебя.
Моя бровь изгибается.
— Правда?
Она закатывает глаза и игриво улыбается мне.
— Да. Наверное, великолепный секс и множественные оргазмы заставили меня сдаться.
— О, если ты хочешь, чтобы я извинялся именно так, то мне лучше приступить к работе. — Я встаю и поднимаю ее с табурета.
Хейвен громко смеется.
— Мы же только что поели. Может, нам подождать полчаса? Ну, знаешь, говорят же, что после приема пищи не стоит сразу идти купаться, поэтому я подумала, что на секс это правило тоже распространяется...
— Это миф, — говорю я ей, неся ее обратно в свою спальню.
После двух замечательных дней, проведенных с Хейвен, мне трудно быть вдали от нее.
Хотя я верю, что Эдоардо защитит ее, я чувствую себя неспокойно, когда мы выходим из моего частного самолета, который только что приземлился на частном аэродроме в Хорватии.
Найди Николо и убей его, а потом сможешь вернуться к жене.
Данте инструктирует моих людей, пока мы с Массимо направляемся к ряду внедорожников. Мы все уже экипированы бронежилетами и автоматами, так что нам больше не нужно торчать на аэродроме.
— Ты выглядишь намного лучше, — в сотый раз комментирует Массимо, когда я открываю пассажирскую дверь.
— Скажешь это еще раз, и у нас будут проблемы, — шутливо ворчу я.
Я залезаю в салон, и когда Массимо садится за руль, он кладет свой автомат мне на колени и посмеивается:
— Ты выглядишь намного лучше.
Я толкаю его в плечо, одаривая игривым взглядом.
— Поехали, прикончим этих ублюдков. Мне не терпится вернуться домой к жене.
— Теперь ты знаешь, что я чувствую каждый раз, когда мы куда-то уезжаем, — отвечает он.
Когда он заводит двигатель и следует за Данте, который едет во внедорожнике перед нами, я достаю из кармана телефон и пишу Хейвен.
Я:
Мы приземлились в Хорватии. Надеюсь, ты хорошо проводишь время с мамой. Люблю тебя, stellina mia.
Я убираю телефон, и мои мысли возвращаются к Николо.
Я пока не решил, как разделаюсь с этим ублюдком, когда получу все ответы. В голове крутятся разные варианты. То ли забить его до смерти, то ли позволить крысам съесть его кишки.
Cazzo, вариант с крысами отпадает, потому что у меня их нет.
Через некоторое время Массимо говорит:
— Мы в пяти минутах езды.
Я расправляю плечи и мысленно молюсь о том, чтобы сегодня не потерять ни одного человека.
Мой взгляд сосредотачивается на окрестностях. Прибрежная зона роскошна, а особняки расположены далеко друг от друга.
Данте давит на газ, и когда он поворачивает и проезжает через черные ворота, все внедорожники следуют за ним.