Нужно сказать, что Гуль со свойственной ему энергией и даже с азартом откликался на многочисленные просьбы о помощи. Он собирает одежду, обувь, рассказывает в письмах о том, что уже готово к отправке. Из письма от 12 июня 1954:
«Посылка Вам – будет беспременно. Вся задержка была в занятости жены. Это она ведает, а она была нездорова и пр. Мне известно, что для Вас уже лежат: пальто драповое, синий костюм летний, рубахи, что-то еще из белья и ботинки (как Вы любите без завязок, к черту завязки, это здесь называется “лоферы”), галстуки. Но ничего еще нет для И. В. А американка наша милая уже в деревне. Но клянемся, что из деревни пойдет (там доставать все это гораздо легче, оттуда вещи Вам и ушли в прошлый раз). Так что отсюда пойдет Вам».
Гуль не пытается щадить достоинство поэта. Он прямо и честно говорит о проблемах, связанных с формированием «гуманитарной помощи». Из письма от 25 июня того же года:
«Далее. Посылка ушла дня три-четыре назад. Перечислю вещи: пальто-драп (черное), костюм синий летний (его, мне думается, придется покрасить, он слегка выгорел, но костюм цельный); ботинки-лоферы черные, какие-то носки, платки; ботинки белые для Ир. Вл., для нее костюм летний, явно требующий переделки, ибо размер, кажется, не ее и еще какая-то мелочь для Ир. Вл. Вот, по-моему, все. Только давайте – по простоте. Вы понимаете, что посылать ношеные вещи – неприятно. Было бы приятно – прийти к Бруксу – и заказать посылку на 1000 дол. всяких “уникумов”. И поэтому – Вы просто пишите, то-то, мол, никуда не годится, то-то, мол, – ничего, то-то выкинули, то-то пришлось. А мы будем рыскать».
Иванов отвечает:
«Ну, ну – что это Вы напише<те> об “Атоме” и вообще. Жду с чрезвычайнейшим интересом. Только не откладывайте – напишите. Что желаете, как желаете – это и будет хорошо. Зинаида, которую я обожаю, писала вообще плохо. Говорила или в письмах – иногда все отдать мало, такая душка и умница. А как до пера – получается кислая шерсть. Кроме стихов. Я тщусь как раз в своих новых воспоминаниях передать то непередаваемое, что было в ней. Трудно.
“Атом” должен был кончаться иначе: “Хайль Гитлер, да здравствует отец народов великий Сталин, никогда, никогда англичанин не будет рабом!” Выбросил и жалею. Так же как жалею, что не вставил песенки
“Жил был Размахайчик Зеленые Глазки”,
которую Вы, кажется, знаете. Эпатажа, пожалуй, немножко пер<епугался?> Но ведь в 1937 году, заметьте, когда Миллера и в помине не было. “Заимствовал” же я многие “образы” – мертвая девочка и пр. – у бессмертного Ал. Ив. Тинякова-Одинокого, сотрудника “Весов”, члена Союза русского народа, потом члена коллегии Казанской че-ка. Я его поил водкой, а он изливал душу. Очень было любопытно и органически-неподдельно. Были, вперемежку, и стихи:
Я вступил в половые сношения
Со старухой преклонного возраста».
Утверждение об отсутствии «миллеровского следа» Иванов в сжатом виде повторяет в письме Владимиру Маркову от 11 июня 1957 года:
«Ну, мое особое мнение об “Атоме” Вам уже написала И. В. – нечего повторяться. Действительно, “Атом” мне очень дорог. Никакого Миллера я и не нюхал, когда его писал – Миллер у нас появился в 1939 г., а “Атом” (указано на посл. странице) написан в 1937 г. Я считаю его поэмой и содержание его религиозным».
Генри Миллером русские во Франции вряд ли интересовались. Англоязычная литература, кроме переводных детективов в «Последних новостях», «Возрождении» и «Сегодня», не привлекала большого внимания. Это хорошо видно по обзорам того же Адамовича в милюковской газете. В какой-то степени такое отношение несправедливо к отцу битников. Тем более, в его «Тропике Рака» русские эмигранты появляются уже на первой странице.
Из примет русской культуры Миллер чаще всего называет газеты:
«Вообще Маша лежит в постели целый день, читая русские газеты. “Дорогой мой, – говорит она мне, – если бы не газеты, я бы и вовсе не вылезала из постели”. И это правда. Мы заросли русскими газетами. Кроме русских газет, нечем подтереть задницу».
Парижские русские газеты в романе тесно переплетаются с «половым вопросом», что приводит к трагикомическим ситуациям. Тому свидетельство – уже упомянутая русская княгиня Маша, очаровавшая приятеля главного героя:
«Она легла на кровать, раздвинула ноги и позволила ему делать все, что он хотел. Но когда он был уже готов употребить ее, она сказала спокойно, что у нее триппер. Филмор скатился с нее кувырком. Я слышал, как он возился в кухне, доставая свое специальное черное дегтярное мыло. Через десять минут он уже стоял возле меня с полотенцем в руках. “Можешь себе представить? Эта сволочная княгиня – трипперная!” Филмор, по-видимому, испугался не на шутку. Между тем княгиня, грызя яблоко, попросила принести ей русские газеты. Очевидно, для нее все это было шуткой. “Подумаешь, триппер… есть вещи и посерьезнее”, – крикнула она с кровати в открытую дверь».
Жаль, что ни Милюков, ни Гукасов не знали об этих замечательных страницах. Слова: «Есть вещи посерьезнее…» могли бы стать ярким слоганом, который равно украсил бы как «Последние новости», так и «Возрождение».
У «Распада атома» есть настоящий другой иноязычный источник вдохновения. Мы имеем прямые документальные тому свидетельства. Одоевцева в французской части мемуаров вспоминает о том, как они с мужем любили проводить зимние месяцы в Ницце. Начало 1926 года:
«Мне здесь не скучно, тем более что Адамович тоже тут – он приезжает сюда почти одновременно с нами к своей тетке-миллионерше, к матери и сестре Олюше. К тому же каждый уик-энд нас навещает Жорж Батай – наш общий – особенно мой – большой друг. Он еще скромный служащий Национальной библиотеки и еще более скромный сюрреалист, только что примкнувший к модному авангардному движению, и не подозревает еще о славе, которая увенчает его – особенно после смерти».
Общение со скромным библиотекарем и сюрреалистом продолжается и в Париже:
«Но сейчас только 1928 год. Я в сопровождении нашего с Адамовичем общего, а особенно моего, “авангардного” французского друга Жоржа Батая собираюсь на сюрреалистический вернисаж. Он старается открыть для меня новые горизонты.
Но мы с Георгием Ивановым и Адамовичем все трое относились довольно скептически к его открытиям. Нас, видавших и футуризм, и всяческих ничевоков, сюрреализмом не удивишь.
Батай восхищается русской революцией, что нас не сердит, а смешит и не мешает нашей