Указанная дата обладала особым значением для поклонника классовой борьбы. Именно в 1928 году к Батаю приходит нечто похожее на славу. Под псевдонимом Лорд Ош он издает повесть «История глаза». Хотя тираж книги был всего 134 экземпляров и повесть продавалась нелегально, в узких кругах она прогремела. Безымянный герой рассказывает о своей юности и знакомстве с шестнадцатилетней Симоной. Отношения героев сразу без раскачки приобретают характер чрезвычайно смелых экспериментов и поисков:
«В коридоре стояла тарелочка с молоком – коту.
– Говорят: “быть не в своей тарелке”, – сказала Симона. – А спорим, я сяду прямо в эту тарелку?
– Спорим, не посмеешь, – ответил я, задыхаясь.
Было жарко. Симона поставила тарелочку на маленькую скамейку и села, не спуская с меня глаз, села, погрузила зад в молоко». И т. д. и т. п.
Личная жизнь Батая не могла сложиться счастливо или даже просто. Тридцатые годы для него прошли под знаком романа с Лаурой (Колетт Пеньо), которая также была почти писателем. Лаура – выходец из среды французских интеллектуалов, как и Батай, увлекалась левыми идеями. Она была близка к «Демократическому коммунистическому кружку» Бориса Суварина (Борис Лифшиц), родители которого – выходцы из Российской империи, эмигрировали во Францию в конце XIX века. В 1930 году Лаура отправилась в Советский Союз перенимать опыт колхозной жизни. В этом ей помогал Борис Пильняк, с которым неизбежно состоялся короткий роман. Пильняк на личном автомобиле возил француженку по подмосковным деревням в поисках аутентичной колхозной жизни. Декабрьские морозы и простуда прервали интересный социальный эксперимент. Лаура страдала от туберкулеза, усугублявшегося алкоголем и тем, что расплывчато называется «беспорядочной личной жизнью». Батай с возлюбленной деятельно сокращали и без того короткий ее век. Стремление к смерти органически сочеталось у Лауры со страхом перед бездной и перетекало в лихорадочную активность. Ее избранник Батай организует тайное общество «Ацефал», призванное бороться с наступлением фашизма и дискредитировать антисемитов. Ацефалисты, то есть безголовые, должны были публично отказываться пожимать руку антисемитам. Известно, что в двадцатые годы Батай помимо Иванова и Одоевцевой общался и с другими представителями русской эмиграции. Они могли передать ему леволиберальную мифологему о «рукопожатых и нерукопожатых». Батай с благодарностью воспользовался полученным знанием. История умалчивает о количестве униженных таким способом юдофобов. Будем считать, что они узнали о планах тайного общества и трусливо избегали встречи с мстителями. На великолепный план морального унижения негодяев Иванов откликнулся как раз в «Распаде атома»:
«Дантес убьет Пушкина, а Иван Сергеевич Тургенев вежливенько пожмет руку Дантесу, и ничего, не отсохнет его рука. И какое нам дело до всего этого, здесь, на самом дне наших душ».
Здесь хорошо видна разница между русским поэтом и французским философом. При всем «безобразии» своих книг и «шокирующих» деталей, в личной жизни Батай оставался чинным французским интеллектуалом – многопишущим, ссылающимся на Гегеля и Ницше, аккуратно ходящим на работу в Национальную библиотеку, в которой он трудился с 1922 года. На службу Батай продолжал ходить и в период немецкой оккупации, и тут уже совсем неважно – кому и сколько раз он тогда жал или не жал руку. Иванов же собирался «умирать всерьез», считая «Распад атома» заключительной точкой, по крайней мере, в своей творческой жизни. Он собирался уйти из литературы, громко хлопнув дверью, с расчетом на штукатурку, которая посыпется на лица присутствующих. У него был составлен свой список «должников» на восьмидесяти семи страницах книги. И этот список кардинально отличался от списка нерукопожатых врагов Батая.
Помимо «борьбы с фашизмом», Батай продолжал исследовать жизнь маркиза де Сада, без которого «Истории глаза» просто не было бы. В садистских штудиях его активно поддерживали Иванов и Одоевцева. В одном из воспоминаний Батая мы читаем:
«В декабре 1937 г. Морис Хайне по нашей просьбе отвез нас с Лаурой к тому месту, которое де Сад выбрал для своей могилы. “Прах будет рассеян поверх желудей…” Впитан корнями дубов, обратится в ничто в болотистой земле лесосеки… В тот день шел снег и наша машина застряла в лесу. Свирепствовал ветер. На обратном пути, расставшись с Морисом Хайне, мы с Лаурой сообразили поздний ужин: ожидались Иванов и Одоевцева. Как и было задумано, ужин оказался не менее свирепым, чем зимний ветер: голая Одоевцева принялась блевать».
К этому времени «Распад атома» был уже написан и ожидал скорого выхода в свет. Если тираж «Истории глаза» – всего 134 экземпляра, то автор «Распада атома» размахивается на круглое число в 200 экземпляров. Начинается книга с декларации:
«Я дышу. Может быть, этот воздух отравлен? Но это единственный воздух, которым мне дано дышать. Я ощущаю то смутно, то с мучительной остротой различные вещи. Может быть, напрасно о них говорить? Но нужна или не нужна жизнь, умно или глупо шумят деревья, наступает вечер, льет дождь? Я испытываю по отношению к окружающему смешанное чувство превосходства и слабости: в моем сознании законы жизни тесно переплетены с законами сна».
Пишущие о «Распаде атома» много места уделяют литературоцентричности текста. Болезненные для русского сознания строки:
«По чужому городу идет потерянный человек. Пустота, как морской прилив, понемногу захлестывает его. Он не противится ей. Уходя, он бормочет про себя – Пушкинская Россия, зачем ты нас обманула? Пушкинская Россия, зачем ты нас предала».
Об этом Иванов писал в прустовской анкете «Чисел». Холодное совершенство Пушкина продолжает равнодушно сиять. «Град Божий» русского слова возвышается над обломками русской цивилизации. Было бы честнее и человечнее, если бы и Александр Сергеевич со своей Россией растворились, сгинули вместе с блистательным императорским Петербургом. Но ушел на дно только Петербург. Иванов говорил об этом еще в «Петербургских зимах». Вот первые строки «мемуаров»:
«Говорят, тонущий в последнюю минуту забывает страх, перестает задыхаться. Ему вдруг становится легко, свободно, блаженно. И, теряя сознание, он идет на дно, улыбаясь.
К 1920-му году Петербург тонул уже почти блаженно».
Сравним со строчками из «Распада атома»:
«Теннис в белой рубашке и купанье в Крыму, снящиеся человеку, которого в Соловках заедают вши».
В каком-то высшем смысле все тексты Иванова оказываются связанными, прорастающими друг из друга. Как бы странно это ни звучало, но Иванов – поэт исторический. И в горячечном монологе главного героя «Распада атома» удивительно четко и рельефно проступают очертания двадцатого века и его антигероев. Все герои уже мертвы. К сожалению, многие имена из «списка Иванова» почему-то не «прочитываются» профессиональными литературоведами, несмотря на их прозрачность:
«Ох, это русское, колеблющееся, зыблющееся, музыкальное, онанирующее сознание. Вечно кружащее вокруг невозможного, как