Я прошу у Вас скорого ответа, т<ак> к<ак> в Америку письма ходят долго, и мне не хотелось бы, чтобы там меня свалили в одну братскую могилу с Сургучевым…»
Выкарабкиваясь из «братской могилы», Берберова потеряла представление о каких-либо правилах приличия. Послание Бунину откровенно хамское, его директивный тон («написать», «прислать») сменяется недвусмысленными угрозами привлечь к восстановлению справедливости мужа, который будет действовать «прямолинейно и грубо». Иными словами, семидесятипятилетнего старика обещают избить. В ответ Бунин пишет письмо, которое Берберова цитирует Алданову. Она выбрасывает из письма целые предложения, уточняющие характер переписки:
«Но вот, оказывается, по словам какого-то Вашего безответственного друга, имя которого Вы должны были бы непременно сообщить мне, раз уж Вы заговорили о нем, – оказывается, что я будто бы, как последний подлец, написал Алданову донос на Вас. Как Вы могли поверить этому – не постигаю. Но еще более не постигаю, как Вы решились еще и грозить мне “прямолинейными и грубыми действиями” Вашего мужа. Это, простите, уже просто стыдно».
Берберовой стыдно не было. Адамович 3 августа 1945 года в ответ на приказ рассказать лучшим людям эмиграции о кристальной чистоте Нины Николаевны и ее брутального супруга пишет ей достаточно размытое по содержанию письмо:
«Когда-то, года три тому назад, а может быть, и больше, я получил от Вас открытку, где Вы писали, что “многое пересмотрели” и что теперь “мы с Вами во многом бы, вероятно, разошлись”. Цитата, конечно, не дословна, но смысл передаю верно. Сознаюсь, что эти фразы произвели на меня впечатление: я от Вас их не ждал. В то время в Ницце было много еще наших общих друзей, впоследствии переехавших в Америку. Может быть, я с ними о Вас говорил, расшифровывая Ваши туманные слова скорей с осуждением, чем с одобрением».
Впрочем, этот потенциально предосудительный фрагмент из письма Адамовича Берберова попросту вырезала, отправив на суд общественности «отредактированный вариант». В нем «обновленный» текст Адамовича приобретает откровенную фрагментарность:
«Должен добавить, с полнейшей уверенностью, что никаких действий или выступлений я Вам никогда не приписывал – и что образ мыслей, каковы бы эти мысли ни были, никогда в моем представлении не мог и не может быть порочащим. Как мне эти слежки и расспросы надоели, сказать Вам не могу».
Как видим, хотя и уклончиво, Адамович отказывается признать Берберову жертвой клеветы злобного родственника Марка Александровича. Говоря о Полонском, Нина Николаевна предлагает Алданову версию, объясняющую причину подобного недоброжелательства. Она отличается утонченным психологизмом:
«Увы, прикрывшись Вашим именем, он сделает еще не одну подлость – не против меня, но против любого не понравившегося ему человека. Вы спросите: почему? Есть у французов словечко, которое все объясняет: в любой среде Вы услышите его. Когда услышите, не настаивайте, не спрашивайте, что оно значит. Это словечко – жалузи. Кюре убил свою любовницу – жалузи. Старая дева свою горничную – опять жалузи. Кто-то кому-то написал анонимное письмо – опять и опять жалузи. А большего добиться невозможно. Думаю, что это словечко сейчас пригодилось бы и нам».
Я не Марк Александрович, а потому буду настаивать на необходимости ответа: какая такая зависть (фр. jalousie) заставила Полонского оклеветать Берберову? В чем корни этого чувства, если учесть, что Полонский и его «жертва» принадлежали пусть к смежным, но разным сферам деятельности? Что сподвигло библиографа, редактора, издателя «Временника Общества друзей русской книги», автора «Библиографии зарубежной библиографии» (1925), «Книгохранилища русских иезуитов в Париже» (1928), «Литературного архива князя И. С. Гагарина в Париже. Неизданные письма Чаадаева…» (1932) ополчиться на поэта и прозаика Н. Н. Берберову?
В письмах Берберовой проскальзывает явный спортивный азарт. Ей очень хочется не просто вылезти из «братской могилы», но, обернувшись, бросить прощальный взгляд на тех, кто там остался. Вместе с Сургучевым там покоятся многие. Из письма Алданову:
«Да не стоит и говорить об этом: все те, кто печатался, выступал или состоял в союзе – давно “вычищены”; они либо в тюрьме, либо в бегах, либо под бойкотом. Когда-то милейший капитан; чета поэтов; автор “Няни” и “сам” Сургучев. Бедная Червинская до сих пор в тюрьме».
Ясно, что под «четой поэтов» подразумеваются Иванов и Одоевцева. По сути, Берберова предлагает обществу «заняться» названными писателями. И тут не до какой-то точности. «Милейший капитан» – тот самый Николай Рощин – прозаик из бунинского круга, к дневнику которого я обращался ранее. Во время войны он, активный и «неслучайный», в отличие от Макеева, участник Сопротивления, неоднократно арестовывался гестапо. Николай Яковлевич Рощин был награжден орденом Почетного легиона. Приведу еще одну выдержку из его записи от 14 июля 1942 года, касающуюся непосредственно Берберовой. Она объемна, но весьма выразительна:
«Е. Хохлов был в Париже, встретился с Берберовой. Толста, обрюзгла, накрашена, сильно постарела, но по-прежнему нагловато-бойка. Расспрашивала о нас с соболезнованием, передала привет, обещала прислать две-три бутылки кальвадоса из собственного погреба.
Кальвадос вылью к чертовой матери в сточную канаву. Хохлов, оказывается, ничего не знает об “эволюции” милой дамы.
Есть люди, за всю свою жизнь ни разу не потревоженные совестью. Литературную карьеру дама начала с… фотографии. Смазливенькая девица из ростовской Нахичевани в военном Петрограде была неизменной участницей литературных пирушек и перед объективом фотографа становилась рядышком то с Блоком, то с Белым, то с Брюсовым. Потом, под боком у Ходасевича, согрела себе местечко в эмигрантской поэзии. А кое-как укрепившись