Ив. Бунин».
Что точно можно понять – Бунин в письмах не жаловался Марку Александровичу на Берберову. К этой части переписки Берберовой с Буниным я еще вернусь. Чувства Нины Николаевны – усталая снисходительность по отношению к доверчивому Алданову:
«Простите, Марк Александрович, я не могла не улыбнуться, когда читала в Ваших письмах о том, что я звала обоих работать с немцами (хотя смешного в этом ничего нет: за это меня, если бы это была правда, могли посадить, судить и осудить)».
Но совсем недавно Берберову переполняла энергия и даже какой-то юношеский задор. Нам доступна переписка Берберовой с Буниным в годы войны. 14 июня 1940 года немецкие войска вошли в Париж. Многие из столичной русской колонии в панике покинули столицу Франции. Даже Бунин, находившийся в Грассе, поддался общему настроению и отправился вместе с близкими в Лафрансез – небольшой город, расположенный на севере от Тулузы. 9 июля писатель возвращается в Грасс. 20 июля Берберова пишет ему из оккупированной зоны:
«Дорогой Иван Алексеевич,
Очень беспокоимся о Вас и просим как можно скорее черкнуть нам две строчки: где Вы? как Вы? здоровы ли? и где все Ваши? Мы, слава Богу, никуда не двинулись, остались дома. Оба сейчас без всякой работы, но не тужим. Все есть кругом (кроме денег). Все оставшиеся вполне благополучны. Видаю многих, когда езжу в Париж (на велосипеде), в частности – Зайцевых, у кот<орых>, как всегда, чисто, весело и уютно. Все без страха смотрят в будущее и благодарят Бога, что не бросили насиженных мест. Ожидается (впрочем, не очень скоро) русская газета».
«Не тужим», хорошо, что «не бросили насиженных мест». Да и вообще: «чисто, весело, уютно». 8 сентября 1941 года осажден Ленинград, нацисты рвутся к Москве. Берберова не теряет бодрости и хорошего настроения:
«Дорогой друг, я пробую разыскать потерянную посылку. Я не получила от Вас августовской открытки. А сентябрьская – дошла. Вера и Борис у нас. Погода прекрасная; едим свинью, пьем вино и водку и много думаем о Вас. Мы очень веселы и весь день хохочем».
«Вера» и «Борис» – Зайцевы, которые часто гостили в сельском доме Берберовой и Макеева. 12 ноября. Немецкий удар нацелен на Каширу и Коломну, начинаются бои на Волоколамском шоссе. Оптимизм Берберовой достигает новой отметки. Она грубовато пеняет Бунину, призывает его встряхнуться и «присоединиться»:
«Драгоценный друг, не находите ли Вы, что хватит бить баклуши на Лазурном берегу и что пора вернуться в Париж? Дима, Зина, Тэффи, Вышеславцевы вернулись и очень рады быть здесь. Все бодры духом: на этот раз все единодушны по отношению к тому, что происходит в мире. Надеемся скоро увидеть моих родителей. Вера и Борис рады, что приближается время, когда они смогут увидеть своих – братьев и сестер».
Как раз в те дни «Дима» Мережковский пишет одну из последних своих работ – статью «Большевизм и человечество». Опубликована она в хорошо знакомом нам «Парижском вестнике» 8 января 1944 года:
«Только теперь, отдавая себе, отчет об угрожающей Европе опасности большевизма, которая, впрочем, грозит не одной Европе, мы можем оценить по достоинству величие геройского подвига, взятого на себя Германией в Святом Крестовом походе против большевизма. К этому походу присоединились и другие народы Европы. Вот почему теперь, когда зашатались стены этой проклятой Бастилии под страшными ударами германского оружия, русские эмигранты со всеми глубоко сознательными людьми всех народов чувствуют, что в них загорается пламенная надежда:
Она не погибнет – знайте!
Она не погибнет, Россия,
Они всколосятся – верьте!
Поля ее золотые!
И мы не погибнем – верьте.
Но что нам наше спасенье?
Россия спасется – знайте!
И близко ее воскресенье!»
Прекрасный гибрид – текст семейства Мережковских, свидетельствующий о бодрости духа семейства. Стихи принадлежат «Зине». В 1944 году на французском языке выходит посмертный сборник исторической публицистики Мережковского «Европа лицом к лицу с СССР». Для него вдова написала предисловие, в котором пыталась объяснить французскому читателю:
«Как повезло Европе, отупевшей от собственной беззаботности, что нашлись отважная страна и “единая воля” дабы в последний момент расстроить планы Советов, очевидные для любого разумного человека».
Можно ли слова Берберовой о необходимости вернуться в оккупированный Париж и перестать бить баклуши считать призывом к сотрудничеству с немцами? Полагаю, что да. В следующем году настроение писательницы не изменилось. Она вступила в переписку с критиком Ивановым-Разумником, который остался в Советском Союзе и оказался на территории, оккупированной немцами:
«Мы уже очень давно не видели никого, кто бы приехал по доброй воле из чумных мест. А вот уже скоро 3 года, как не видали ни газет, ни книг оттуда. Есть у меня кое-кто из друзей, кот[орые] сражаются на восточном фронте сейчас. Вести от них – самое волнующее, что только может быть. Здешняя наша жизнь – одно ожидание».
17 октября 1942 года новое письмо тунеядцу Бунину:
«Шмелев и Ал<ександр> Бенуа сделали свой выбор. Борис пока нет. Оба в парижской газете».
«Газета» – это «Парижский вестник». Из сказанного ясно, что Нина Николаевна одобряет выбор Шмелева и Бенуа и ждет решительного шага в том же направлении от Зайцева. Увы, Борис Константинович уклонился. Но угощение ветчиной он не забыл. В январе 1945 года он пишет Бунину:
«Яков Борисович [Полонский] занимается травлей Нины Берберовой. Эта уж нигде у немцев не писала, ни с какими немцами не водилась, на собраниях никаких не выступала и в Союзе сургучевско-жеребковском не состояла. Тем не менее, он написал в Объединение писателей, что она “работала на немецкую пропаганду”! Ты понимаешь, чем это пахнет по нынешним временам?
Очень противно. Мы жизнь Нины знаем близко. Решительно никаким “сотрудничеством”, даже в косвенной форме, она не занималась, а по горячности характера высказывала иногда “еретические” мнения (нравились сила, дисциплина, мужество), предпочитала русских евреям и русские интересы ставила выше еврейских».
Полагаю, что противно в те дни было многим, но не Берберовой. Она с головой погружается в борьбу за возвращение своего «честного имени». Письмо Зайцева Бунину – один из моментов операции. Замечу, что до первых публикаций в «Новом русском слове» еще два месяца, но оправдательная кампания уже ведется. 29 января 1945 года Берберова сама пишет письмо нобелевскому лауреату:
«Дорогой Иван Алексеевич,
Я получила из Америки письмо от близкого мне друга, в котором