«Я считала Вас со времени нашего знакомства (1923 г.) и продолжаю считать человеком абсолютно честным. Отношения наши были безоблачны 16 лет. Я радуюсь Вашим американским успехам, и все это время, когда думала о дорогих мне людях за океаном, думала и о Вас. И это письмо я пишу, чтобы раз навсегда ответить Вам на все, что Вы писали обо мне разным людям. Я знаю, в Америке у меня есть друзья, которые несмотря на газетную грязь, которой меня обливают (и на которую будет реагировать мой адвокат), до конца уверены во мне. Сюда приезжал В. В. Сухомлин, с которым политически я не схожусь, но с которым ценю давние хорошие отношения. Ему объяснять мне было нечего: он меня знает и во мне не сомневался, но он мне кое-что разъяснил. Он увидел, как мы живем (Н. В. М[акеев] случайно участвовал в “резистанс” вместе и бок о бок с его лучшим другом)».
Чудесный зачин в отношении признания абсолютной честности Алданова. Не менее интересно и загадочно упоминание о «случайном участии в сопротивлении» супруга Берберовой. Признаком собственной правоты выступают угрозы использовать силу правосудия. Вообще, Нина Николаевна прекрасно знала о том, что нападение – лучшее средство защиты, и не боялась переходить в лихие кавалерийские атаки:
«Когда Вам пишут из Парижа люди, видавшиеся меня все эти пять лет из месяца в месяц, что миллионов никаких нет, а в политических преступлениях я не повинна, то Вы отвечаете, что это Вам лучше известно и о том удобнее судить. И все это на основании клеветы, пущенной обо мне мерзавцем, находящемся с Вами в свойстве».
Хлесткое определение Полонского как «мерзавца» сменяется рассказом об эволюции социальных взглядов писательницы:
«Да, в 1940 г., вплоть до осени, т. е. месяца три, до разгрома библиотек и первых арестов, я, как и 9/10 французской интеллигенции, считала возможным, в не слишком близком будущем, кооперацию с Германией. Протестовали тогда одни (или почти одни) эписье – по случаю того, что мало бифштексов. Мы были слишком разочарованы парламентаризмом, капитализмом, третьей республикой, которая для нас отождествлялась со Стависским. Да и Россия была с Германией в союзе – это тоже обещало что-то новое. Мы увидели идущий в мир не экономический марксизм, и даже не грубый материализм. Когда через год выяснилось, что все в нац[ионал]-соц[иализме] – садизм и грубый империализм, отношение стало другим, и только тогда во Франции появилось “сопротивление” (резистанс). Так судила я, так судили многие вместе со мной».
Понятно, если так «судили многие», то только épicier – жалкие лавочники могут предъявлять какие- то претензии по поводу духовных исканий, преодолевающих «грубый материализм». Увы, борьбу с «грубым материализмом» возглавил «грубый империализм». Берберова пишет о том, как она опечалена брутальностью истории:
«22 июня 1942 г. все изменилось. А еще через год начался тот страшный террор, от которого мы еще и сейчас не совсем оправились. Вы упоминаете в Ваших письмах об О. В. Х[одасевич]. Увы, я ничего не могла для нее сделать, хотя и пыталась. Марианну услали сейчас же. Оля оставалась в Дранси 2 месяца, потому что взятый нами адвокат доказывал, что ее муж был ариец. Это не помогло, как не помогло и свидетельство о крещении. Меня близко коснулись и другие страшные случаи, но я не люблю о них распространяться, особенно сейчас это звучит как желание оправдаться в чем-то. Передо мною лежит письмо П. А. Берлина (предс[едателя] одной еврейской организации, с ним я была все время в контакте). Оно начинается так: “Позвольте еще раз горячо поблагодарить Вас”. Этот человек мог бы кое-что рассказать обо мне хорошее, но сейчас прибегать к нему я считаю для себя унизительным. Кое-что мог бы сказать обо мне и Хейфец, старый сотрудник “П[оследних] Н[овостей]”, но его уже нет на свете».
Ясно, что под «1942» годом подразумевается «1941». И все изложенные ниже сведения обладают такой же степенью точности и правдивости. Вызывают сомнения заявления о «страшных событиях», которые коснулись лично Нину Николаевну. Слова о том, что она «умолчит» о них, так как не хочет, чтобы это звучало как «желание оправдаться в чем-то», опровергаются самоочевидным фактом их присутствия в «оправдательном письме». Также непонятно, за что благодарит историк Павел Абрамович Берлин писательницу. Вариантов здесь может быть бесконечное количество. Изумительна ссылка на Израиля Моисеевича Хейфеца – журналиста «Последних новостей», погибшего в немецком концлагере. С Берберовой сталось бы призвать в свидетели даже Януша Корчака. Берберова переходит к одному из самых неприятных пунктов обвинения в ее адрес:
«Второе Ваше обвинение (или обвинение, поддержанное Вами), касается каких-то слухов (!), привезенных Цвибаком (или кем-то другим) из “свободной зоны”. Если бы Цвибак или кто-нибудь другой видели меня лично и говорили бы со мной, я сказала бы, что это ложь, но так как эти люди имели сведения обо мне, видимо, из третьих рук, то это просто – бабьи сплетни, о которых стыдно говорить. Два имени были упомянуты при этом: писалось, что якобы Бунин и Адамович говорили кому-то о том, что я предлагаю им работать с немцами. На это скажу, что, во-первых, я сама с немцами никогда не работала и ни с одним немцем дела не имела (как и Н. В. М[акеев]), а во-вторых – и от того, и от другого у меня имеются письма, где они заверяют меня, что никогда обо мне ни с кем не говорили. И с тем и с другим я была все эти годы в переписке. Бунин бывает у меня; недавно он, Зайцевы и Тэффи у меня завтракали и мы даже пили за Ваше, Марк Александрович, здоровье».
Действительно, Берберова приводит письма Адамовича и Бунина, из которых следует… Впрочем, трудно сказать, что из них следует. Вот письмо Бунина:
«2 февр. 1945
Нина, за все эти годы, что я сижу здесь, с начала июня 1940 года, я никогда и никому не сказал о Вас ни единого плохого слова! Алданову я не писал о Вас никогда ни единого слова – извольте запросить его самого об этом. Я вообще ровно ничего не писал ему о Вас за все время его пребывания в Америке. Но вот оказывается, что я будто бы, как последний подлец, написал донос на Вас!! Как Вы могли поверить этому –