Автор использовал хорошо известный в критике прием сопоставления. Начинается текст с непривычной для Иванова оптимистической нотки:
«Деятельность эмигрантских издательств понемногу оживляется. Книги, неподвластные сталинской цензуре, появляются все чаще и чаще. Факт сам по себе – и вне зависимости от ценности этих книг – отрадный!
Даже поэты опять стали каким-то чудом находить издателей или, по крайней мере, типографии и бумагу. Число эмигрантских поэтов, кстати, несмотря на ряд потерь, за последние годы увеличилось: выбывших из строя заменило новое “поколение”, главным образом из среды “ди-пи”.
Среди последних есть немало одаренных людей. Двое из них – Д. Кленовский и И. Елагин – быстро и по заслугам завоевали себе в эмиграции имя.
У Д. Кленовского с И. Елагиным общее то, что они оба русские поэты и что голоса обоих дошли до нас из лагеря для “перемещенных лиц”. На этом их сходство и кончается».
Иванов сравнивает двух поэтов и не в пользу Елагина:
«Кленовский сдержан, лиричен и для поэта, сформировавшегося в СССР, до странности культурен. Не знаю его возраста и “социальной принадлежности”, но по всему он “наш”, а не советский поэт. В СССР он, должно быть, чувствовал себя “внутренним эмигрантом”.
И. Елагин, напротив, ярко выраженный человек советской формации. Елагин, возможно, талантливей Кленовского. Он находчив, боек, размашист, его стихи пересыпаны блестками удачных находок. Но все опубликованное им до сих пор так же талантливо, как поверхностно, почти всегда очень ловко, но и неизменно неглубоко. Каждая строчка Кленовского – доказательство его “благородного происхождения”. Его генеалогическое древо то же, что у Гумилева, Анненского, Ахматовой и О. Мандельштама. И. Елагин – в противоположность Кленовскому – один из “не помнящих родства”, для которых традиция русской поэзии началась с “Пролеткультом” и Маяковским. Вероятно, Елагин читал и, возможно, по-своему любил тех поэтов, от которых как “законный потомок” ведет свою родословную Кленовский. Но на его творчестве пока это не отразилось».
Для «широты обзора» Иванов также сказал несколько слов о Николае Моршене. Оценка сведена к тому, что отдельные недостатки стихотворной подборки Моршена можно легко устранить, общий же высокий уровень его поэзии от этого не пострадает. Может показаться, что с годами Иванов как критик «помягчел», получается, что пусть с оговорками, но похвалил всех. Заблуждение. Иванов верен себе: финал статьи – эффектная и привычно несправедливая игра на антитезе. Неожиданно от поэзии ди-пи он переходит к советскому журналу «Огонек». Цитируются отрывки из поэтической подборки № 14 за тот же 1950 год:
«21 декабря 1949 года
…Пусть миру этот день запомнится навеки,
Пусть будет вечности завещан этот час —
Легенда говорит о мудром человеке,
Что каждого из нас от страшной смерти спас…
Или, почти наудачу, еще:
…И благодарного народа
Он слышит голос: мы пришли
Сказать: где Сталин – там свобода,
Мир и величие земли».
Иванов не отказывает себе в удовольствии поиздеваться над убогим «ниже среднего» советским политико-поэтическим подхалимажем. При этом чувствуется, что автор «нагнетает». Барабанная дробь и выстрел:
«Под этими стихами стоит, впервые после ждановского разгрома появившееся в печати, славное имя Анны Ахматовой! Имя не только первого современного русского поэта, но и человека большой, на деле доказанной душевной стойкости. Ахматова с первых дней большевизма выбрала следующее: России не покидать, с большевиками ни на какие компромиссы не идти. И раз выбрав позицию, так с нее и не сходила…»
Увы, в 1950 году Ахматова оставила позицию:
«После войны ей ненадолго разрешили было печататься и выступать. Вышедшая тогда, впервые за четверть века, ее новая книга была расхватана в несколько дней. Когда Ахматова появилась в 1945 году на литературном вечере на эстраде Дворянского собрания в Петербурге, тысячная толпа встала, как один человек… Потом опять началось – знаменитая ждановская чистка, новое запрещение печататься и выступать. И вот спустя четыре года Ахматова опять “заговорила”…
Совершеннейший мастер русского стиха – она вымученными ямбами славит Сталина, называя “спасителем от страшной смерти” главу той власти, которая сперва расстреляла ее мужа Гумилева, затем их единственного сына Леву и теперь обрекла саму Анну Ахматову на творческую смерть».
Какой вывод должен был сделать читатель? Ахматова – законная наследница Серебряного века предает все то, чему она служила долгие и самые страшные десятилетия советской неволи. Причины того неважны, последствия – неотвратимы. «Благородное происхождение» оборачивается (вспомним инвективы в адрес Набокова) набором «подлых» черт – смерд, черная кость, кухаркин сын. Милосердия Иванова хватает лишь на провозглашение «общественной смерти» Ахматовой, наступившей после многолетнего давления внешней среды. В Кленовском и его стихах поэт увидел чудо. Сквозь тьму советской жизни, в которой утонула Ахматова, пробился луч иновременного света. Говоря о стихах Кленовского, поэт имел, прежде всего, в виду его сборник «След жизни», вышедший все в том же 1950 году в издательстве «Сполохи». Особенно его задело первое, ударное стихотворение книги:
Двоился лебедь ангелом в пруду.
Цвела сирень. Цвела неповторимо!
И вековыми липами хранима
Играла муза девочкой в саду.
И Лицеист на бронзовой скамье,
Фуражку сняв, в расстегнутом мундире,
Ей улыбался, и казалось: в мире
Уютно, как в аксаковской семье.
Все это позади – Заветный дом
Чернеет грудой кирпича и сажи,
И Город Муз навек обезображен
Артиллерийским залпом и стыдом.
Была пора: в преддверьи нищеты
Тебя земля улыбкою встречала.
Верни же нынче долг свой запоздалый
И, хоть и трудно, улыбнись ей – ты.
Стихотворение сильное, попадающее, сопрягающееся с поэзией самого Иванова. Интересно, что «След жизни» открывается предисловием. Его автор пытается ответить на вопрос о генеалогии Кленовского, который волновал и Иванова:
«Кто он? С кем предстоит нам встреча? Откуда пришел он, где выносил эти стихи? Ответ о Кленовском может быть дан в двух словах: он – последний царскосел. И этого короткого определения достаточно, чтобы читатель немедленно был втянут в стихию поэта. Последний царскосел – таким нам открывается его лицо.
Воспитанный акмеизмом, Д. Кленовский с большой строгостью к самому себе находит свою форму. Мы знаем поэтов, идущих в своем творчестве от мысли, от слова, от образа, от звука. Каждый из этих четырех