– Вы бы сначала прочли, – говорит он мне.
– Я вам верю.
Через полчаса я – в депо. Меня обыскали, забрав все вещи и даже шнурки от ботинок.
Какой-то человек умер, и теперь другого ведут в камеру номер десять. В камере три немца в штатском, один испанец и один турецкий армянин. Я шестой, и на всех – четыре матраца и одна электрическая лампочка.
Улыбаюсь и думаю: “Не зарекайся, раб божий”.
И все это ново и невероятно интересно. Перемешались все декорации».
Осенью того же года писателя освободили. Никаких обвинений или даже претензий не было выдвинуто. Но репутация все равно оказалась подорванной. Широкие круги общественности старались не замечать Сургучева. Даже его смерть в 1956 году ничего не изменила.
В число тех, кого нужно забыть, входил и Георгий Иванов. Берберова охотно объясняет читателю своих мемуаров причину, по которой следует всегда добавлять к биографии поэта «строки позора»:
«После войны он был как-то неофициально и незаметно осужден за свое германофильство. Но он был не германофилом, а потерявшим всякое моральное чувство человеком, на всех углах кричавшим о том, что он предпочитает быть полицмейстером взятого немцами Смоленска, чем в Смоленске редактировать литературный журнал».
Возникает скучный вопрос: где эти углы, кто может выступить свидетелем выкриков Георгия Владимировича? Кроме опуса Нины Николаевны объективных доказательств тому нет. Понимала ли мемуаристка трудность поставленной задачи? Судя по всему, да. Чтобы точно не выполз – психологическая деталь. Для закрепления образа:
«Таким – без возраста, без пола, без третьего измерения (но с кое-каким четвертым) – приходил он на те редкие литературные или “поэтические” собрания, какие еще бывали. Помню, однажды за длинным столом у кого-то в квартире я сидела между ним и Ладинским. Иванов, глядя перед собой и моргая, повторял одну и ту же фразу, стуча ложкой по столу:
– Терпеть не могу жидов.
Ладинский шепнул мне на ухо: я сейчас ему дам в морду. Я вынула карандаш из сумки и на бумажной салфетке нацарапала: “Прекратите, рядом с вами – Гингер”. Он взял мою записку, передал ее Гингеру и сказал:
– Она думает, что ты на меня можешь рассердиться. Как будто ты не знаешь, что я не люблю жидов. Ну разве ты можешь на меня обидеться?
Гингер что-то ответил ему, этот человек на меня всегда производил впечатление блаженного, если не сказать – юродивого. Я встала, двинула стулом и пересела на другой конец стола. Ладинский последовал за мной».
Тут сложно спорить. Действительно, Берберова «пересела на другой конец стола». Но в отношении Ладинского она привычно сказала неправду. Антонин Петрович нашел себе другой стол в соседнем зале. Кстати, о Ладинском. В 1950 его выслали из Франции в ГДР. В 1955 году Ладинский вернулся на родину. Умер он через шесть лет после инфаркта. Нина Николаевна любила ссылаться на мертвых свидетелей, рассчитывая на их могильную глухоту и немоту, но очень часто ошибалась в расчетах в силу своего органического недоверия к слову. Дошедший до нас дневник Ладинского «поправляет» Берберову. Ладинский относился к Иванову двойственно. Ценя его как поэта, он испытывал явную неприязнь к нему как к человеку, что можно назвать типичной реакцией на Иванова. О заявке последнего на вакансию руководителя полицией Смоленска в дневниковых записях ничего не говорится. Есть иные свидетельства, относящиеся к иным временам. Запись Ладинского от 5 января 1936 года:
«Традиционный чай у Мережковских. Опять разговор о войне, который всегда заводит Георгий Иванов. Он понял раньше других, что “здесь” уже нечего ждать. Только в России еще, может быть, удастся пожить полнее, богаче, одним словом, есть “возможности”, и ему страстно хочется, чтобы большевики пали. Единственная возможность – война. Пусть отберут пол-России, зато в другой будут читатели, журналы, гонорары, почет. Вероятно, все это связано и с некоторыми патриотическими чаяниями. А главное – прозябание здесь, невозможность печататься, жизнь под башмаком у жены – денег не дает. Также думают и Мережковские. В эмиграции им не повезло: мало печатают, не дали нобелевскую премию, потеряно влияние. А в России…
А жизнь идет своим путем, не считаясь с нашими мечтами. Кто половчее, тот успеет вовремя устроить делишки, а все остальные упустят момент, и тогда ничего не выйдет».
В отличие от Мережковских, Иванов не рассчитывал на Нобелевскую премию, внимание европейских издателей и мировой прессы. Со второй половины тридцатых годов он вообще ни на что не надеялся. Обратим внимание на странный переход: «Пусть отберут пол-России, зато в другой будут читатели, журналы, гонорары, почет. Вероятно, все это связано и с некоторыми патриотическими чаяниями». Чаяния Мережковских были целиком связаны с их личным благополучием. Кроме денег они жаждали славы и «влияния», что можно, пусть и с некоторым усилием, отнести к духовным потребностям семейной четы. Семейная жизнь Иванова складывалась весьма своеобразно. Несмотря на внешнюю безалаберность и ветреность, Одоевцева держала мужа на коротком поводке. Об этом в частности свидетельствует такой «друг семьи», как Ходасевич. Второго марта 1938 года он посетил бал Объединения молодых поэтов, о чем отчитался в письме к Берберовой:
«Что же тебе написать смешного? Я был на балу Объединения, но это не смешно. Сбор – тысяч около двух с половиной, т. е. провал. Причина – отсутствие еврейских дам, которые не пошли и мужей не пустили, обидевшись на С. Прегель (не без основания). Следственно, публика была “своя”, плохо одетая, жирная, потная. Поплавская (жена брата) с голой, но прыщавой спиной, Червинская с лишаем во всю большую верхнюю губу, Ставрова – акушерка, одетая под субретку. Мужчины и того хуже. Ей Богу, Одоевцева была всех лучше – хоть потом не пахнет. Георгия Иванова она отправила “куда-то в деревню”, по словам Адамовича. По-видимому – очередная опала».
Поздняя, предсмертная вспыхнувшая нежность к жене не отменила того факта, что долгие годы Иванов провел в фактическом одиночестве – человеческом и поэтическом. Последняя его попытка найти «своих» оказалась провальной.
Глава 14
«И тогда начну различать в тумане и его страну»
В конце сороковых Иванов пытался наладить отношения со второй волной русской эмиграции. Чем он руководствовался? Скорее всего, поэт искал связи с теми, кто явно далек от конфликтов первой волны и способен к беспристрастной оценке – прежде всего эстетической – а в политическом отношении находится на правом фланге. Протянутая «рука дружбы» – статья Иванова «Поэзия и поэты», опубликованная в № 10 «Возрождения» в 1950 году. Та