Венетия опустила глаза в тарелку, пытаясь скрыть панику. Музыка продолжала играть, придворные — притворно смеяться, но для нее мир теперь раскололся надвое. В этот миг она перестала быть дочерью мэра, превратившись в вещь, в товар, и от этой мысли ледяной холод сковал спину.
Время перевалило за полночь, когда пир наконец начал выдыхаться. Восковые свечи оплыли, отбрасывая на стены пляшущие, уродливо вытянутые тени. Воздух стал спертым и вязким, насыщенным испарениями вина, перегара и человеческой усталостью. Музыканты, чьи пальцы онемели от многочасовой игры, сбивались с ритма, и некогда бодрая мелодия теперь звучала как похоронный марш на расстроенных инструментах.
Отец встал. Движение было резким, почти судорожным, выдавая то колоссальное напряжение, с которым он держал маску радушного хозяина весь вечер. Мужчина поднял руки и трижды громко хлопнул в ладоши. Сухой, резкий звук, подобный выстрелу, разрезал уставшую атмосферу зала, заставив всех вздрогнуть.
Музыка оборвалась на полуслове. Воцарилась звенящая тишина, в которой слышалось лишь тяжелое сопение наевшихся послов да треск догорающих поленьев в камине.
— Достопочтенные послы желают осмотреть дворец и увидеть собранные дары для повелителя, — объявил отец. Голос его прозвучал неестественно громко, и в нем не осталось ни капли прежней подобострастной теплоты. Теперь так говорил человек, исполняющий последний, самый тягостный ритуал.
Музыканты заиграли спокойную мелодию, придворные встали и согнулись в поклоне. Движения их были механическими, заученными. Люди замерли, уткнувшись взглядами в узоры на каменном полу, и не смели поднять голов, пока отяжелевшие от еды послы выбирались из-за стола, опираясь на подлокотники. Зрелище было одновременно унизительным и комичным: тучные тела с трудом покидали глубокие кресла, красные лица исказились от натуги. Гости кряхтели, отдувались, и все это — под почтительное молчание всего двора.
Когда делегация покинула зал, собравшиеся словно выдохнули. Натянутая до предела струна наконец ослабла. По рядам пронесся негромкий, но единодушный вздох облегчения. Плечи придворных распрямились, маски учтивости упали, обнажив усталость и страх. Завязались тихие разговоры, послышался смех, кавалеры закружили дам в простом танце. Это была не радость, а нервная разрядка, короткая передышка между двумя актами пьесы, финал которой оставался мрачной тайной.
Венетия хотела незаметно выскользнуть в сад. Ей требовалось побыть одной, вдохнуть холодного ночного воздуха, смыть с себя липкое ощущение чужих взглядов и притворной веселости. Она уже шагнула к арочному проему, ведущему в темноту к благоухающим ночным цветам, как вдруг ее перехватила служанка.
Прикосновение было резким и бесцеремонным. Пальцы служанки, обычно ловкие и нежные, впились в запястье хозяйки как стальные клещи.
— Идемте со мной, госпожа, — прошептала она громко и шипяще, с пугающей настойчивостью, не терпящей возражений.
Венетия, ошеломленная внезапностью, на миг опешила, но затем лицо ее залила краска возмущения.
— Отпусти! — воскликнула девушка. — Как ты смеешь меня касаться⁈
Голос прозвучал резко, нарушив робкую атмосферу зала. Несколько придворных обернулись, но их взгляды оставались пустыми и безразличными.
Служанка испуганно огляделась, но не от страха наказания за дерзость, а боясь не выполнить приказ. Ее глаза, широко раскрытые, метались по сторонам.
— Ваш отец велел, — прошептала женщина, увлекая Венетию за собой. — Тише. Идемте в главные приемные комнаты.
В голосе служанки не было сочувствия — лишь холодное, рабское повиновение. Она не вела, а тащила, сжимая руку госпожи словно кандалы.
По спине Венетии пробежал холодок. Что это значит? Зачем она понадобилась отцу сейчас, когда он занят послами? Мысли путались, сменяя одна другую: может, он хочет извиниться за прошедшие недели? Или показать какой-то особый дар? Но к чему тогда такая спешка и испуг служанки? Холодок превратился в ледяную струйку пота, стекающую вдоль позвоночника.
Покорившись, девушка отправилась следом. Ноги стали ватными, каждый шаг давался с трудом. Они шли по пустынным, погруженным в полумрак коридорам. Только шаги гулко отдавались от каменных плит, и этот звук казался отсчетом времени до неведомой развязки. Факелы в железных держателях трещали, отбрасывая на стены пляшущие искаженные тени двух фигур, одна из которых почти волокла за собой другую.
Служанка опередила хозяйку и приоткрыла тяжелую дубовую створку. Скрип петель прозвучал слишком резко. Из щели пахнуло холодом и старым деревом.
Венетия вошла. Огромное пространство поглотило ее. Это был не пиршественный зал, а официальное, строгое помещение, где мэр вершил суд и принимал важных гостей. Место власти и решений.
В центре, в луче лунного света, падавшего из единственного высокого окна на каменные плиты, стояли отец и послы. Они не разглядывали дары, не беседовали. Они просто ждали. Молча. Четверо мужчин, выстроившихся в ряд, словно судьи.
Стоило девушке войти, как все четверо синхронно повернули головы и уставились на нее. Венетии показалось, что отец смертельно бледен. Лицо его было белым как мел, а во взгляде, обычно ясном и твердом, читалось нечто страшное — смесь муки, стыда и безжалостной решимости.
Воцарилась тишина, еще более гнетущая, чем в пиршественном зале. Она длилась вечность, и дочь мэра чувствовала, как под этим коллективным взором тает ее воля, словно воск свечи.
Наконец отец заговорил. Голос его прозвучал тихо, но отчетливо, нарушая мертвый покой зала.
— Венетия, — произнес он с неестественной, хрупкой ласковостью, от которой стало еще страшнее. Эта нежность напоминала тонкий лед над бездной. — Достопочтенные господа хотят посмотреть на тебя.
Фраза повисла в воздухе. «Посмотреть на тебя». Такая простая, безобидная на поверхности — и чудовищная здесь и сейчас. Венетия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Взгляд метнулся по лицам послов: Симей смотрел с холодным любопытством, Либей — с ленивым интересом, а старик Джидей — с пронзительной, изучающей похотью.
Девушка обвела их глазами и изящно поклонилась — сработал рефлекс, вбитый годами воспитания. Тело действовало само, пока разум отчаянно пытался осознать происходящее. Гости продолжали молча смотреть. Что делать? Улыбаться? Говорить? Она чувствовала себя актрисой, забывшей роль и название пьесы.
Сделав глубокий вдох, Венетия попыталась вернуть самообладание. Голос ее дрогнул:
— Мы рады приветствовать достоп…
Но отец прервал ее. Резко. Бескомпромиссно. Ласковый тон испарился без следа. Слова, которые он произнес, прозвучали негромко, но для дочери они прогремели как удар грома:
— Сними одежду, Венетия.
Приказ повис в ледяном воздухе, словно острые осколки стекла, готовые обрушиться вниз. Казалось, даже