Ноги Венетии подкосились, мышцы ослабли, и она едва удержалась на месте, судорожно напрягая икры. Твердый пол внезапно показался зыбкой трясиной, готовой поглотить ее. Зачем⁈ Вопрос пронесся в сознании ослепительной вспышкой, не находя ответа. Разум, пытаясь защититься, лихорадочно цеплялся за самые нелепые объяснения: может, это какой-то забытый старый обряд? Может, на платье пролили яд, и его нужно немедленно сбросить? Но холодная, пронзительная уверенность в голосе отца разбивала эти хрупкие надежды в прах.
Она смотрела на отца, вытаращив глаза и приоткрыв рот, будто надеясь, что он отменит жестокий приказ. Ее взгляд был немой мольбой, полной детского недоумения и надвигающегося ужаса. Она вглядывалась в его знакомые черты, пытаясь найти там того человека, который качал ее на коленях, учил распознавать травы в горах и чьи руки были для нее олицетворением безопасности. Но лицо, встретившее ее взгляд, было маской. Бледной, высеченной из мрамора скорби и непоколебимой решимости. Его губы были плотно сжаты, а в уголках глаз залегли тени, которых она раньше не видела. В его позе не было ни злобы, ни сладострастия — лишь каменная, нечеловеческая отрешенность палача, знающего, что его приговор справедлив и неизбежен.
Но он молчал. Его молчание было страшнее любого крика. Оно было стеной, о которую разбивались все ее надежды, и приговором, не требующим оглашения. В этой тишине она услышала свое собственное сердце — оно колотилось где-то в горле, бешеным, неровным стуком, грозя разорвать ее изнутри. Воздух в зале стал густым, как смола, и ей не хватало дыхания. Она ловила ртом этот отравленный воздух, и каждый вдох обжигал легкие.
Проглотив подступивший к горлу комок, горький и огромный, она ощутила, как по телу разливается странное, леденящее оцепенение. Это было не спокойствие, а паралич воли перед непостижимым ужасом. Ее сознание, еще секунду назад метавшееся в поисках спасения, вдруг отступило, уступив место пустоте. Она увидела себя со стороны — маленькую, беззащитную фигурку в центре огромного, враждебного пространства, окруженную четырьмя молчаливыми истуканами. И поняла, что выхода нет. Бегство? Сопротивление? Это означало бы смерть. Не только для нее, но и для отца, для всех этих людей, чьи жизни висели на волоске воли этих тучных, равнодушных людей в парче.
Она решила повиноваться. Решение это пришло, как падение в пропасть. Если это пожелание послов, отец ничего не мог сделать. Эта мысль стала ее последним оправданием, последним щитом. Она цеплялась за нее, как утопающий за соломинку. Да, отец не виноват. Он так же беспомощен. Он лишь инструмент в руках настоящих хозяев их жизни. Ни один мужчина раньше не видел ее голой. Эта мысль пронзила ее острой, стыдливой болью. Ее девственность, ее неприкосновенность, все, что составляло ее женскую суть, должно было быть принесено в жертву на этом холодном алтаре. Оставалось только надеяться, что послы действительно хотят только взглянуть, и ничего после этого не произойдет. Эта наивная надежда была единственным, что не давало ей сойти с ума. Только посмотреть. Только посмотреть и все. Она повторяла это про себя, как заклинание, заставляя свои онемевшие пальцы двигаться.
Она подняла руки. Пальцы ее, холодные и нечуткие, как у покойницы, нашли шелковые шнурки на плечах платья. Завязки, которые утром она затягивала с легким сердцем, предвкушая день, теперь казались хитрыми, злобными узлами, не желающими поддаваться. Дрожащими руками Венетия распустила завязки на плечах. Шелк с шелестом соскользнул с ее кожи, и струйка холодного воздуха коснулась обнажившихся ключиц, заставив ее вздрогнуть. Платье, лишившись верхней поддержки, стало невыносимо тяжелым, его вес вдавливал ее в пол.
Со спины платье было зашнуровано. Ей пришлось позвать служанку, которая, конечно, подглядывала у двери, чтобы распустить шнурок на спине. Ее собственный голос прозвучал чужим, хриплым и разбитым. Он едва вырвался из сжатого горла. Дверь приоткрылась, и в щели мелькнуло испуганное лицо служанки. Та проскользнула внутрь, не поднимая глаз, ее пальцы лихорадочно заработали на спине Венетии. Каждое прикосновение было ударом, напоминанием о том, что ее стыд видят не только эти четверо, но и другие. Что ее унижение становится публичным достоянием. Служанка справилась со шнуровкой, откланялась и удалилась, исчезнув так же быстро и бесшумно, как и появилась, оставив Венетию наедине с ее судьями.
И вот она продолжала стоять перед четырьмя мужчинами, прижимая лиф платья к груди и не решаясь опустить руки. Тяжелая ткань была ее последним укрытием, жалким барьером между ней и миром. Она впилась в нее пальцами, суставы побелели от напряжения. Ее грудь, маленькая и упругая, поднималась и опускалась в такт частому, прерывистому дыханию. Она чувствовала, как взгляды послов, тяжелые и липкие, как смола, ползут по ее рукам, шее, плечам, ощупывают каждую складку ткани, за которой она пыталась спрятаться.
И тогда прозвучал звук, который переломил ее последнее сопротивление. Посол Симей раздраженно цокнул языком и посмотрел на отца. Этот короткий, сухой щелчок был полон такого презрительного нетерпения, такой уверенной власти, что Венетия поняла — любая задержка, любое проявление собственной воли лишь усугубят ее положение и, возможно, навлекут гнев на отца. Она повиновалась.
Ее руки, все еще дрожа, разжались. Пальцы ослабли, и последняя защита упала. Венетия опустила руки, и тяжелый наряд волнами лег у ее ног. Шелк и бархат с глухим стуком коснулись каменного пола, образовав у ее босых ног бесформенную, цветастую груду. Она стояла абсолютно голая, застывшая, как статуя, в столбе лунного света. Холодный воздух зала обжег ее кожу, покрывая ее мурашками.
Мир сузился до размеров ее обнаженного тела и четырех пар глаз, впившихся в нее с таким холодным любопытством, будто она была не живым существом, а диковинным экспонатом в кунсткамере. Воздух, казалось, загустел до состояния желе, и каждый вздох давался с трудом, словно легкие наполнялись не кислородом, а свинцовой пылью. Она чувствовала биение собственного сердца в самых неожиданных местах — в висках, в кончиках пальцев, в горле. Оно колотилось, маленькое и перепуганное, пытаясь вырваться из клетки грудной клетки.
Рыжие волосы удачно упали вперед, прикрывая небольшие груди, и на мгновение это подарило ей призрачное ощущение укрытия. Эти медные пряди были единственным, что осталось от нее прежней, единственной тканью, отделявшей ее душу от этого кошмара. Она инстинктивно сгорбилась, пытаясь стать меньше, незаметнее, втянуть живот, спрятать лоно, исчезнуть. Но это было бесполезно. Стоило ей опустить ресницы, как она снова почувствовала на себе тяжелые, оценивающие взгляды.
Взгляд Симея был взглядом мясника, оценивающего тушу. Он скользил по формам девушки без тени волнения, с