Время остановилось. Венетия сидела на холодном, грязном полу, обнимая легкое, почти невесомое тело Лидии. Она не плакала. Слез больше не было, внутри осталась лишь выжженная, звенящая пустота. Она смотрела на умиротворенное, осунувшееся лицо девушки, на приоткрытые, уже не дышащие губы, и ее сознание отказывалось принять эту реальность.
Лидия. Ее верная, ее единственная Лидия мертва. Она прошла сотни миль через враждебные, ледяные горы, стерла ноги в кровь, умерла от истощения — и все это ради чего? Чтобы принести весть, которая уже ничего не могла изменить, и предупредить о буре, которая уже стояла на пороге.
Венетия поняла, что была чудовищно несправедлива к ней. Она видела в ней лишь удобную, преданную служанку, не замечая ее жертвенности, ее смелости, ее любви. И вот теперь, когда было слишком поздно, она осознала, кого потеряла. Не слугу, а единственного друга в этом мире монстров и интриганов.
Ее мир рушился. Не метафорически, не эмоционально. Он рушился на самом деле, прямо сейчас. Она была лишь пешкой в чудовищной игре Латоны. Ее побег, предательство — все это было ходом, который просчитала и использовала хитрая, терпеливая первая жена. Латона хотела уничтожить всех. И Лисистрата, и Випсания, и ее, Венетию, и ее еще не рожденного ребенка. Она хотела расчистить поле для своих дочерей, устроив кровавую бойню между братьями.
Венетия подняла голову и посмотрела на застывших в ужасе Аглаю и стражника. Они смотрели не на мертвое тело, а на нее. На жену, чье предательство навлекло на них всех смертельную опасность.
И в этот момент, в пропитанной смертью и отчаянием тишине, что-то изменилось.
Сначала один-единственный, низкий, гулкий удар, от которого, казалось, содрогнулся сам камень под ними. Он был не громким, но таким глубоким, что проник в самую грудь, заставив сердце замереть. Это был набатный колокол с самой высокой дозорной башни. В него не звонили уже много лет, со времен последней войны.
За первым ударом последовал второй. Потом третий. Частые, лихорадочные, панические удары, которые разрывали ночную тишину.
Колокола войны.
Аглая вскрикнула и зажала уши. Стражник выругался и бросился к лестнице, выхватывая на ходу меч. Дворец над ними проснулся. Послышался грохот сотен ног, лязг оружия, крики приказов, женский визг. Хаос, до этого скрытый, вырвался наружу.
Венетия медленно, очень осторожно, опустила голову Лидии на холодный пол и закрыла ей глаза.
«Прощай, моя верная девочка. Прости меня».
Она поднялась на ноги, опираясь о стену. Ее тело дрожало, но не от страха. Это была странная, холодная ярость. Ярость на Латону, на Лисистрата, на Випсания. На саму себя.
И тут, поверх оглушительного звона колоколов, с севера донесся другой звук, который она знала. Он давно снился ей в кошмарах. Звук, от которого стыла кровь в жилах и переставали петь птицы.
Долгий, протяжный, полный невыразимой ярости и смертельной боли рев золотого дракона.
Он был здесь. Он прилетел убивать.
Паника затопила дворец, превратив его в бурлящий котел ужаса. Слуги, спавшие в нижних помещениях, высыпали в коридоры, их лица были искажены страхом. Они метались, кричали, сталкивались друг с другом, не понимая, куда бежать. Рев золотого дракона, казалось, доносился отовсюду, он проникал сквозь толщу камня, отдаваясь в самом воздухе, в костях.
В этот хаос ворвались гвардейцы. Двое из них, узнав Венетию, подхватили ее под руки, вырывая из оцепенения.
— Сюда, госпожа! Быстрее! Повелитель приказал всем собраться в главном зале!
Она не сопротивлялась. Венетия позволила им тащить себя вверх по лестницам, сквозь обезумевшую толпу. Она двигалась, как кукла, ее глаза были пустыми. Тело Лидии осталось лежать там, внизу, в темноте, и эта мысль была единственной, что билась в ее сознании.
Главный тронный зал наполнился паникой. Придворные в наспех накинутых мантиях, растрепанные женщины — все собрались здесь, лица белые от ужаса. В центре, у подножия трона, стояла Моринья. От театральной жизнерадостности не осталось следа. Бледная не от страха, а от лютой ненависти, она смотрела на ворота, беззвучно шепча проклятия.
Ворвался Лисистрат, закованный в боевые доспехи из вороненой стали с алыми прожилками, похожими на лавовые вены. Меч в ножнах, рука на эфесе, лицо — маска ярости.
— Он один! — крикнул он, перекрывая гул толпы. — Разведка донесла: безумец прилетел один! Решил, что сможет взять замок в одиночку!
Голос гремел под сводами:
— Лучников на стены! Баллисты — зарядить! Всем безоружным — в катакомбы! Немедленно!
В этот миг дворец содрогнулся так, будто сама гора получила чудовищный толчок изнутри. С потолка посыпалась крошка, огромные люстры качнулись маятниками. Женщины закричали.
Венетия, отпущенная гвардейцами у колонны, повернулась к окну, выходящему на север.
Ночное небо озарилось не луной, а золотым огнем. Гигантская струя пламени ударила в дозорную башню. Камень, стоявший веками, потек. Расплавленный, как воск, он стекал по стене огненными реками, и башня медленно оседала, превращаясь в бесформенную светящуюся массу.
Зрелище было столь ужасающим и величественным, что зал замер, парализованный ужасным видением.
Первым очнулся Лисистрат.
— Он не будет штурмовать, — прорычал он. — Он просто сожжет нас, как крыс в норе.
Бросив на Венетию последний взгляд, полный ненависти и обвинения, он метнулся к выходу на боевые галереи.
— Я сам вырву его лживое золотое сердце!
Венетия увидела, как из-за другой башни вырвался алый дракон. Взмыв в небо черно-красной молнией, он бросился навстречу золотому силуэту, кружившему над замком и изрыгавшему огонь. Два солнца, золотое и алое, сошлись в предрассветном небе.
Битва богов началась.
Столкновение было подобно рождению сверхновой. Раздался оглушительный грохот, задрожала земля. Стекла в окнах лопнули, осыпав людей дождем осколков. Звук вырвал толпу из оцепенения. Люди бросились бежать.
— В укрытие! В катакомбы!
Голос Мориньи, резкий, как крик хищной птицы, перекрыл вопли. Искаженное страхом лицо — не за себя, за сына. Железная хватка на руке Венетии, ногти впиваются в кожу.
— Ты! Пойдешь со мной! — прошипела она с безумным огнем в глазах, таща невестку как ценный залог, который нельзя потерять.
Началась давка. Толпа хлынула к неприметной двери, ведущей в подземелья. Узкий проход не мог вместить всех. Люди толкались, падали, топтали упавших. Рвались шелка, хрустели драгоценности. Воздух пропитался едким запахом пота и животного ужаса.